– В общем, поручик, – сказал мне Коренин, – для тебя пока должности в эскадроне нет. Временно. Но, хочу сказать, о тебе прослышал сам Михельсон, и затребовал тебя к себе.
Вот так я и попал на штабную должность. Вернее, у меня и должности-то не было, я просто ошивался при Михельсоне, кем-то вроде младшего адъютанта. Он присматривался ко мне, но для чего – непонятно. В конце второй недели нашего отступления, когда я вернулся из дозора, куда отправился со своим бывшим взводом, Михельсон вызвал меня к себе в палатку.
– Прошу, – после взаимных приветствий сказал мне премьер-майор, указывая рукой, затянутой в белоснежную, как всегда, перчатку, на раскладное креслице. – Вам, думаю, неудобно стоять после стольких часов в седле. – И продолжил, когда я опустился в него. – Вы, думаю, поручик, давно гадаете, что это я всё держу вас при себе, да отправляю иногда с прежним взводом. Можете не отвечать, всё и без слов ясно. Дело в том, что у меня большие сомнения относительно поручика Самохина. Он, вроде бы, и справный офицер, никогда труса не праздновал, однако есть у него один большой недостаток. Приказы слушает скверно и следует им только, когда удовлетворяют его, а для офицера это недопустимо. Вот я и решил устроить ему последнюю проверку. Вы отправитесь к нему товарищем командира эскадрона, официально, для того, чтобы поднабраться опыта перед переводом в драгунский полк командиром своего эскадрона. Он ведь для вас, поручик, был кем-то вроде старшего товарища и наставника в офицерских премудростях, поэтому подозрений вызвать это не должно.
– Но какова будет моя роль на самом деле, ваше высокоблагородие? – спросил я, понимая, что Михельсон, хоть и замолчал, но мысли не закончил.
– Дело в том, что я… проверка будет вот в чём, – было видно, что слова даются нашему командиру нелегко. – Нам уже очень скоро предстоит схватиться с Пугачёвым и битва эта будет не чета даже той, под Казанью. В ходе её Самохин снова может выкинуть этакий кунштюк, как это с ним уже бывало, тогда вы, поручик, сместите его и примете командование на себя. Я выпишу вам для этого необходимую бумагу. В эскадроне поручика не любят, а потому примут вас легко. Как это не прискорбно звучит. К сожалению, я был слишком занят войной, чтобы обращать внимание на дела в своём полку, что говорит обо мне не наилучшим образом. Теперь пришла пора исправлять свои ошибки. Пусть и такими, к сожалению, спорными методами.
– К слову о спорных методах, ваше высокоблагородие, – говорить о таких вещах мне было крайне неприятно, но надо было выяснить всё до конца. – Поручик ведь может и воспротивиться моим действиям, ведь бумагу предъявлять в бою будет некогда, а до него, как я понимаю, о ней распространяться также нельзя.
– Да, верно, поручик, – кивнул Михельсон. – В бою всякое бывает, благословить вас стрелять в спину своему я не могу, однако обстоятельства могут того потребовать. Скажу лишь, что интересоваться гибелью именно этого офицера я не стану.
С тяжёлым сердцем вышел я из палатки премьер-майора. В моём кармане лежали две бумаги. Первая – перевод из третьего эскадрона в четвёртый и назначение товарищем командира. Вторая – письменное обращение Михельсона к офицерам и унтерам четвёртого эскадрона, сообщающее об отстранении Самохина от командования.
Утром следующего дня я представился Самохину и предъявил первую из двух бумаг. Поручик с недоверием посмотрел на меня и принял на удивление неласково. Это уже позже, от офицеров эскадрона я узнал, что он недолюбливает, мягко говоря, былых сослуживцев. Вечером, после длительного марша, я был представлен в палатке, заменяющей офицерское собрание эскадрона.
– В драгуны, значит, тебя переводят, – усмехнулся поручик Парамонов. – В рабочие, так сказать, лошадки войны.
– Вроде того, – кивнул я, поддерживая игривый тон, взятый новыми сослуживцами. – Зато, господа, прошу заметить, старейшая кавалерия Российской империи. Пётр Великий только драгун учредил.
– Другой в то время и не было-то, поручик, – заявил пожилой вахмистр Горяев, командовавший третьим взводом вместо погибшего поручика Антонова.
– Зато с повышением в звании переводят, – заметил подпоручик Стригалёв. – Будете теперь поручиком и командиром эскадрона в драгунском полку. Кстати, в каком, поручик?
Названия полка в бумаге Михельсона не было, поэтому я назвал наобум Сибирский, в конце концов, у меня там старые знакомцы, вроде того же капитана Холода.
– Славный полк, поручик, – покивали офицеры. – Хорошо воюет с Пугачёвым. Едва не лучше нашего.
– Мы тоже хорошо воюем, господа, – вмешался в наш разговор до того молчавший Самохин. – Если бы нам всякие разные не мешали, могли и побить его. В железной клетке бы привезли в Петербург.
– У него вечно разные внутренние враги виноваты, – вполголоса сказал мне поручик Парамонов, так чтобы Самохин не услышал, хотя это было и маловероятно в небольшой палатке.
