А я смотрел на своего бывшего почти что друга, и не верил своим глазам. Стать друзьями по настоящему нам мешала приличная разница в возрасте – Самохин был лет на пять или шесть старше, и потому стал, как правильно сказал Михельсон старшим товарищем для меня и Озоровского. Мы ходили с ним в загулы, часто заканчивавшиеся драками и дуэлями, нередко мы брались за палаши и пистолеты. Вместе играли в винт с другими офицерами, оставляя за столом жалования за месяц и долговые расписки едва не на год вперёд или же наоборот, сгребая со стола серебряные рубли и недавно введённые ассигнации, доверия которым, впрочем, было немного. А теперь я смотрел на него и не верил своим глазам. Его лицо высохло, став похожим на аскетическое, глаза округлились, отчего поручик более всего напоминал святого со старинных икон, только бороды не хватало. Волосы отросли и теперь лежали по плечам грязными лохмами, ещё более увеличивая сходство. За мундиром денщик его – из старых кавалерийских унтеров – ухаживал справно, и идеальное состояние одежды сильно контрастировало с обтянутым лицом и грязными волосами. Но главное, главное, взгляд. Он опять же заставлял вспомнить об иконах старинного письма, с которых глядели суроволицие святые и сам Господь Бог, и от взглядов их становилось неуютно. В детстве я каждый раз боялся глядеть на эти иконы, когда с семьёй приходил церковь по воскресеньям. Казалось, они в самую душу глядят и всё видят – самый крохотный грешок не укроется от этих суровых глаз. Именно такой взгляд был сейчас у Самохина. Каждый раз, когда былой старший товарищ даже вскользь бросал на меня взгляд, мне становилось крайне не по себе.
Запорожцам комиссар Омелин удивился. Изрядно удивился. К казакам-бородачам, крестьянам в лаптях и мало чем отличающимся от них рабочим он уже привык. Тем более, когда большая часть их теперь носила форму Красной армии. А вот с недавнего времени в лагере появились эти зычноголосые, чубатые, длинноусых запорожцы в расписных рубахах и «шароварах во всё Чёрное море». Они словно сошли со страниц «Миргорода» Николая Васильевича Гоголя. Несколько тысяч натуральных тарасов бульб, остапов с андриями и прочими кукубенками, шилами и кирдягами. Не соврал Николай Васильевич ни единым словом о разгульном нраве их, вносившем сумятицу в армию Пугачёва, где даже башкиры с татарами начали привыкать к «революционной дисциплине». С этим надо было что-то делать, а потому комиссары Омелина трудились вовсю, отчаянно борясь с возрождающейся бунтовщицкой вольницей. Помогало слабо.
Не помогла длительная беседа самого Пугачёва с запорожским старшиной – кошевым атаманом Кривоносом, живо напомнившим Омелину о другом романе про то время. Всё том же, уже вспоминавшемся во время Сакмарской мясорубки, «Огнём и мечом» Генрика Сенкевича.
– Мы воевать пришли к тебе, государь-надёжа, – ответил Пугачёву Кривонос. – За жизнь свою исконную, которую жёнка твоя порушить хочет. И отказываться от неё не желаем. И не откажемся, хоть режь нас.
– Резать вас не стану, – сказал Пугачёв. – Раз пришли ко мне. Но вольницу вашу допустить более не могу. Вы мне армию разлагаете. А потому становитесь отдельным лагерем. И чтобы так – ни к себе никого не пускайте, ни к нам не отпускайте. Такова моя царская воля.
– Не дело это, государь, – вздохнул Кривонос. – Но воля твоя для нас, козаков, превыше всего, кроме воли Господней. Нынче же станем своим лагерем.
Это всё чего удалось добиться от лихих сечевиков. Но, не смотря на строжайший запрет, запорожцы бегали в лагерь с водкой – ну, как же, нельзя ж оставлять братов-повстанцев мучится с сухим горлом – и к себе пропускали охотно, особенно после захода Солнца. Кутасов, как не странно, был спокоен и, словно не предавал значения этой проблеме.
– Проблема сечевиков решиться сама собой, Андрей, – сказал он, когда комиссар попенял ему. – В будущей битве мы поставим их против тяжёлой кавалерии, и проблема сама по себе перестанет существовать. – Он хищно осклабился. – Запорожцы, действительно, внесли сумятицу в наши дела, то ли дело донцы, хоть и казаки, но дисциплину понимают.
Донские казаки были не столь решительны в поддержке восстания, как расписывал Пугачёву Кутасов. Их атаман прислал ему грамоту, где уверял, что Дон полностью лоялен «чудом спасшемуся самодержцу» и никого не допустит в пределы его владений. И ни слова о военной помощи. Правда, с посланцами атамана приехало много бедных казаков, быстро определённых в пешие полки. Но этого было очень мало. Можно сказать, исчезающе мало. Однако, как говориться, нет худа без добра. Этот факт окончательно утвердил Пугачёва в решении идти на Москву, ибо искать помощи на Дону было бессмысленно, казаки его своим царём просто так никогда не признают, и воевать далеко от родных станиц не пойдут. Это Омелин с Кутасовым знали отлично, помня недавний пример Гражданской войны.
– А если запорожцы разобьют тяжёлую кавалерию? – засомневался Омелин.
