– Ты себя-то слышал, Андрей, а? – усмехнулся Кутасов. – Сечевики разобьют тяжёлую кавалерию, такого быть не может. Ты лучше скажи, как дело с предателем идёт? Он сейчас для нас важней всей казаков с сечевиками.
Засланные в тыл вражеской армии пропагандисты Омелина и шпионы Сластина обнаружили офицера, готового перебежать к восставшим. Не смотря на отсутствие немецких корней он принадлежал к роду, поддержавшему Петра Третьего, а не Екатерину и оказавшемуся в глубокой опале и почти обнищавшему. К тому же, этот офицер был явно недоволен своим положением в полку, хотя и имел под началом не столь уж малое количество солдат. Если его удастся склонить к переходу на сторону восставших, это станет крайне неприятным примером для остальной части екатерининской армии. Он может подтолкнуть к этом других солдат и офицеров, особенно тех, чьи судьбы круто изменило убийство Петра Третьего.
– Он всё ещё колеблется, – сказал Омелин, ведавшей всей операцией, – хотя и с солдатами поговорить на эту тему уже успел. Те, как раз, практически все поддерживают его, благодаря работе моих людей. Но большой проблемой являются офицеры, с ними, как доносит и сам предатель, и мои люди, и разговаривать нечего. Все безоговорочно преданы Екатерине.
– Не так плохо, наша опора именно солдаты, – кивнул Кутасов, – а офицеры – белая кость. На них рассчитывать пустое дело. Слышал, кстати, о Добровольческой армии?
– Ещё пока корпусе, – поправил Омелин. – И верховодит ими какой-то немец природный, а не потомственный казак Лавр Корнилов.
– Вспомни ещё эту сволочь, – отмахнулся Кутасов. – Перебили и выкинули за кордон мы ещё два с лишним десятка лет тому всех этих корниловых, деникиных и кутеповых. То же будет с всякими врагами советской власти. В любом времени.
– Владислав, – не смог сдержать улыбки Омелин, глядя на раздухарившегося комбрига, – это, вообще-то, мои слова. Этак ты у меня вовсе хлеб отберёшь.
Глава 16.
Это есть наш последний…
По всем расчётам решающее сражение, от которого зависела судьба Москвы, должно было состояться около Арзамаса. Из Сызрани и Саранска скорым маршем к нему спешили Мансуров и Голицын, Добровольческий корпус фон Бракенгейма и семь полков генерал-аншефа Панина выступили из Москвы к Арзамасу, вокруг которого уже готово было сомкнуться кольцо трёх корпусов правительственных войск. Однако самозванец не проявлял ни малейшего беспокойства, как будто и не превосходил враг его числом примерно в полтора раза. Более того, он явно собирался дать бой вне стен города, в поле и без поддержки городской артиллерии. Обезопасив лишь свои тылы и частично, фланги. Именно об этом докладывала разведка, ей не верили, отправляли новых разведчиков, но и те приносили прежние сведения. Армия Пугачёва стоит лагерем в нескольких верстах от Арзамаса, словно ожидая подхода правительственных войск.
Наш корпус влился в состав армии генерал-аншефа Панина, третьей дорогой обойдя занятый врагом Арзамас. Михельсона принял у себя сам граф, я не присутствовал при этой встрече, однако по слухам он подробно расспросил нашего командира о сражении под Казанью и отступлении. Говорят, даже похвалил за относительно небольшое количество потерь среди карабинеров и драгун, а также за то, что собирал по дороге всех солдат и офицеров разбитых полков.
Спустя два дня после нашего присоединения с армией Панина, в неё влились корпуса Мансурова и Голицына, а также несколько небольших карательных команд. Офицеры последних много чего порассказали о том, что творится в губерниях.
– Озлобились мы, господа, – говорил прапорщик Марцевич из команды Муфеля. – Крайне озлобились. Нельзя так себя вести. Даже за границей, а уж со своими-то и подавно. Какие бы они не были бунтовщики, но нельзя вешать целые деревни за одну только ржавую саблю. Сотни человек шомполами запарывали.
– А как иначе с ними воевать? – привычно возражал ротмистр Коренин. – Нельзя с ними иначе. Они нас убивают, и мы их. Бунтовщики офицеров запарывают, мы будем запарывать их. Око за око, зуб за зуб, так завещано нам с древнейших времён.
– Порочный круг какой-то выходит, – заметил мрачным, как обычно в последнее время, голосом мой нынешний командир. – Мы их, они – нас. И чем это закончится?
– А у вас, поручик, сомнения есть в исходе этой кампании? – холодно поинтересовался у него Коренин.
– Вызов мой всё ещё в силе, – заметил Самохин. – А исходы у войн бывают разные. Вот вы тут предков вспомнили, но среди них был и царь Эпира.
– Скверные у вас намёки, господин поручик, – голос Коренина стал ледяным, как воды Белого моря. – О своём вызове можете не напоминать, у меня с головой всё в порядке. В отличие от иных.
Раньше Самохин вспылил бы, вскочил на ноги, замахал бы руками, схватился за палаш, однако теперь только головой покачал. Как будто только он один понимал всё на свете, а остальные – блуждают, словно слепцы в потёмках. Очень непохоже это было на нашего лихого поручика. Быть может, именно поэтому меня к нему Михельсон и приставил.
