Разумеется, она в жизни не бывала в ломбарде, однако воображала его себе чем-то вроде низкого, мрачного, сводчатого подвала, где вдоль стен стоят сундуки с деньгами и драгоценностями, запертые на тяжелые замки, а ключи от этих замков висят на поясе у тощего, скелетообразного человека с лицом мертвеца, — словом, Кащея Бессмертного, который и есть ростовщик. Каково же было изумление Марии, когда под предупредительное звяканье колокольчика она вошла в просторное, очень светлое и чистое помещение, стены которого были обшиты дубовыми панелями и затянуты зеленым сукном. Вдоль стен стояли внушительные шкафы, а за конторками что-то строчили гусиными перьями несколько писцов, до того поглощенных работою, что никто из них даже головы не поднял при появлении Марии. Какое-то мгновение она была предоставлена сама себе, могла оглядеться, проникнуться уважением к этой почтенной, презентабельной обстановке. Пять дверей окружали переднюю залу: три из них были зарешечены, и Мария видела все новых и новых писцов, стоящих за своими конторками, — дела в ломбарде, очевидно, шли пребойко! Ну а воображаемые сундуки, вероятно, таились за теми окованными железом дверьми, за которые проникнуть взором было невозможно. Впрочем, в этот момент одна из дверей медленно отворилась и в узенькую щель проскользнула высокая черная фигура, столь худая и плоская, что напоминала силуэт, вырезанный из черной бумаги. Верно, это и был ростовщик, и, ей-же-ей, он весьма напоминал Кащея, так что хоть малая толика воображаемого Марией все-таки совпала с действительностью.
— Чем обязан? — отрывисто, без поклона, обратился он к Марии, пренебрежительным взглядом окинув ее гладко причесанные и убранные в простенький чепчик волосы, поношенное платье и носки сабо, выглядывавшие из-под отсыревших юбок.
— Мне бы хотелось получить деньги, — пробормотала Мария севшим голосом.
Не то чтоб она слишком оробела, хотя, конечно, не без этого: внешность человека, стоящего напротив, произвела на нее сильнейшее, пугающее впечатление!
Был он очень высок и худ, вернее, узок — напоминал черный карандаш; голову же имел маленькую, с непомерно большим, уродливо выпуклым лбом, глубоко посаженными черными глазами и крошечным носом. Окладистая черная борода несколько уравновешивала нижнюю часть лица со лбом. Тонкие губы его были почти не видны в густой растительности; голос же казался глухим и невыразительным, словно он заблудился в пышной бороде и оттого слышался как бы издалека.
Заметив, как уставилась на него Мария, ростовщик передернул плечами: верно, понял, какое впечатление произвел своей внешностью, — а потому заговорил еще невнятнее и пренебрежительнее:
— Должен предупредить: просто в долг у нас вы не получите ни су! Надеюсь, у вас есть заклад?
— Какой дурак пойдет в ломбард без заклада? — огрызнулась Мария. Конечно, она рисковала «повысить процент» неприязни к себе у этого ростовщика, однако пора было поставить его на место. — Вы не представились, сударь?
Какая-то искорка живого чувства промелькнула в безучастно-черных глазках ростовщика, и, для приличия помедлив, он снисходительно кивнул:
— Помощник директора Виданжор — к вашим услугам, мадемуазель… мадам?
— Мадам, — сказала Мария, едва сдержав нервический смешок: было что-то почти неприличное в том, чтоб в ломбарде, в этом вместилище тайных человеческих трагедий, работал человек с такой фамилией! [133].
— Итак, мадам… а как дальше? — с шутовским почтением склонился перед нею Виданжор, но Мария покачала головой:
— Это не имеет значения. У меня большой заклад, но и сумма мне нужна тоже немалая.
— Какая?
Мария посмотрела на него испытующе, потом окинула взглядом склонившихся над конторками писцов. Почудилось ей или дружный скрип перьев и в самом деле притих?
— Нет ли здесь другой комнаты? У меня важное дело.
— Комнату с кроватью? — издевательски уточнил Виданжор. — Извините, но натурой мы не берем!
От конторок донеслось приглушенное хмыканье, однако минуло не меньше минуты, прежде чем до Марии наконец дошло, что имел в виду ростовщик.
Ладони так и зачесались — дать мерзавцу хорошую оплеуху, но вдруг вспомнился переносчик, требовавший заранее показать деньги, — и Мария с трудом удержалась от смеха. Да что это у них у всех одно на уме?! Верно, и впрямь много развелось женщин, готовых заплатить собою за все что угодно, а ежели Марию приняли за одну из них, то не обижаться надо, а радоваться: выходит, маскарад ее удался как нельзя лучше.
Она перевела дух, чтобы успокоиться; не тратя больше времени на пустые слова, растянула алую тесьму, стягивавшую заветный мешочек, и, не выпуская его из рук (встреча с переносчиком все-таки кое-чему ее научила!), показала его содержимое Виданжору, который для этого соблаговолил слегка согнуть свой долговязый стан.
