Ходили слухи, что нет в Париже мужчины, коренного парижанина или приезжего, даже из-за границы, кто хоть раз в жизни не открыл свой кошелек для любезных и опытных жриц Пале-Рояля. Эти слухи наполняли душу Марии яростью. Она представляла себе каштановые аллеи, где царили тишина и сумрак. Свет звезд терялся в тени деревьев. Из аллей неслись тихие, сладострастные звуки музыки и призывный шепот… Раздражало, конечно, и присутствие в доме торжествующей Николь. Но думать, что барон может оказаться как-нибудь ночью среди вековых дубов старинного сада, — это было нестерпимо!
Все-таки удивительно, отчего так уязвляла Марию холодность барона к ней? Ее глупое сердце — точно маяк: оно то чернело от ненависти, исполнялось равнодушием к Корфу, а то вспыхивало, жаждя его нежности, поддержки, ласки. Муж так близок — и так неизмеримо далек!
Мария ревновала к Николь. Более того: она даже завидовала всем мало-мальски расположенным друг к другу супругам. Нечего и говорить о том, что происходило в душе Марии, когда она, увидев на полотнах Рубенса одно и то же женское лицо, услышала от какого-то знатока живописи: «Не дивитесь повторению: это лицо Рубенсовой жены, красавицы Елены Форман. Рубенс был ее любовником-супругом и везде, где только мог, изображал свою Елену».
Любовником-супругом!.. Мария прекрасно понимала, какую роль играет ночь в жизни мужа и жены. Вайян раскрыл ей обольстительность ее тела, и Мария иногда позволяла себе подумать: а что, если бы Корф хоть раз решился навестить ее ночью, предаться с нею любви. Возможно, ей удалось бы отыскать путь и к его сердцу…
Мария сначала гнала от себя эти мысли, считая их оскорбительными, однако они все более властно завладевали ее сознанием, сделавшись для нее в конце концов idee fixe [140]. Жизнь слишком часто предоставляла ей возможность взглянуть в глаза смерти, и она не могла не думать чего-нибудь вроде: «Прожить жизнь как все, а потом умереть, не зная, для чего жила?» А для чего живет женщина, если не для того, чтобы быть любимой? Она вполне могла бы повторить вслед за герцогиней де Шеврез: «Я думаю, что предназначена быть предметом невероятной страсти!» Вот чего хотелось ей отчаянно, безмерно: взаимной, страстной любви. Верной любви! Мария жаждала любви мужа, но не знала, как ее добиться. И все же у нее были основания надеяться: ведь если она откроет Корфу секрет «невинности» Николь, тот брезгливо отвернется от своей метрессы, а узнай он о том, как Мария рисковала жизнью, пытаясь оберечь его доброе имя, — не исполнился бы он уважения и нежности к жене? Но у Марии язык не поворачивался так явно потребовать награды, вдобавок она не сомневалась, что проклятущая Николь уж нашла бы, как отбрехаться, и откровения Марии выглядели бы тогда в глазах мужа un mélodrame trop ridicule [141].
Сказать по правде, Мария надеялась, что, сделавшись богатой, бывшая горничная в один прекрасный день исчезнет из дома на улице Старых Августинцев, но ничуть не бывало: образ жизни Николь нисколько не изменился с появлением у нее пятидесяти тысяч ливров; небось хранила их где-то в кубышке, на черный день, дожидалась, когда прискучит барону согласно прописной истине: «La passion se satisfait et la tendresse s'évanouit avec elle» [142]. Впрочем, если даже в отношениях Корфа с Николь не было и намека на нежность, ничто не указывало, что тот день, когда его страсть будет удовлетворена, уже близок, и Мария представить не могла, как бы ей привлечь к себе внимание мужа.
Выпадали минуты, когда ей приходили в голову самые невероятные прожекты. Вот окажись Корф масоном, она и сама вступила бы в братство вольных каменщиков, ходила бы в нелепом передничке, исполняла бы нелепые ритуалы — только бы приблизиться к нему! А что такого? Тетка рассказывала, что масонство среди дам света сделалось очень популярным, ибо страсть к тайне — главное женское свойство. До 1774 года женщин не допускали в ложи, но вот французские масоны любезно согласились создать женские секции, названные вступительными ложами. В «Перечне правил» говорилось: «Самая совершенная часть рода человеческого не может быть постоянно изгоняема из тех мест, которые она призвана украсить. Мы позволили нашим сестрам участвовать в наших таинствах, в которых они могут и даже должны участвовать, напомнив им наш принцип и заставив продвинуться к нашей главной цели».
