Мария не удостоила Вайяна даже взглядом и торопливо вышла на лестницу. Сзади протяжно заскрипела, закрываясь, потайная дверь, и Мария резко обернулась (словно в спину ее кто-то толкнул!), обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть Вайяна, который стоял над разверстым люком и бросал в него толстый гроссбух Мердесака, на последней странице которого было записано имя баронессы Корф — вдобавок ее собственной рукой!
Мария еще успела поймать взглядом мгновение, когда этот страшный обличительный документ скрылся в бездне, а потом потайные дверцы сомкнулись, оставив ее в полумраке — и на свободе.
Оказывается, ко всему можно привыкнуть, даже к тому, что где-то неподалеку находится человек, который только и жаждет твоей смерти, ибо в руках у него — твое завещание. Вероятно, Вайян уже передал с таким трудом добытый документ этой неведомой Eudoxy, но пока о ней не было ни слуху ни духу, Мария более или менее знала всех русских, живущих в Париже, даже и состоящих в услужении у французов, тем паче — из посольских кругов. Народу было и всего-то человек тридцать, а женщин — не более десятка, но среди них не было никого с таким именем, и никто из тех, кого осторожно пыталась расспрашивать Мария, и знать не знал ни о какой Евдокии Головкиной. Конечно, рано или поздно сия дама непременно появится, но Марии, очевидно, суждено было умереть, так и не встретившись со своей наследницей.
О Вайяне не было ни слуху ни духу; наивно, конечно, воспринимать всерьез его намерения оберегать ее! Как и следовало ожидать, его пламенные речи были всего-навсего одним из средств убедить Марию написать проклятую бумагу. Впрочем, Вайян все-таки спас ей жизнь, стоит ли винить его так строго? И, словно исполняя некий ритуал благодарности этому благородному и отважному мошеннику, Мария каждое утро украдкою пила отвар пернака — горькое черное снадобье; оно слегка напоминало по вкусу кофе, и это помогало проглатывать его без особого отвращения. Но если Мария поначалу ежечасно, ежеминутно ждала какого-то покушения на свою жизнь, то постепенно ей надоело вечно ощущать себя некой средневековой грешницей, приговоренной к сожжению.
Forçe che si; forçe che no, как говорят итальянцы: может быть, да, может быть, нет, — что на свете ужаснее неопределенности?!
Эта настороженность, этот беспрестанно подавляемый страх мешали Марии жить. Текли дни, недели, месяцы — вместе с ними уходила жизнь. И ничего не происходило, ничего, кроме ожидания смерти! Даже старая тетушка жила более полнокровно, чем ее молодая красивая племянница. Евлалия Никандровна была постоянно озабочена тем, что популярность ее обожаемой королевы Марии-Антуанетты неуклонно падает — и не только в народе, но и в дворянском сословии. И Марии порою приходилось слышать обрывки разговоров между теткою и мужем: Евлалия Никандровна громко возмущалась, что не вспыхивает уже восторг при появлении Марии-Антуанетты в общественных местах: в театре, например, публика уже не вскакивает, как прежде, в едином стремительном порыве, на улицах более не слышно возгласов: «Vive la Reine!» [138] Она винила во всем трех старых теток Людовика XVI: раздосадованные тем, что не играют при дворе никакой роли, они, дескать, сидят в своем замке Бельвю и мусолят, и передают дальше все слухи об очередных сумасбродствах «австриячки», все сплетни об ее амурных приключениях. В Бельвю сочинялись коротенькие язвительные клеветнические куплеты, которые затем разносились по городу и даже проникали в королевский дворец.
А Корф возражал: мол, гораздо опаснее этих брызжущих слюной старух и их приспешников будет новое поколение врагов короля и королевы. Он неприязненно относился к герцогу Орлеанскому и не сомневался, что королева, по легкомыслию своему воспрепятствовавшая его назначению на пост командующего морским флотом, нанесла ему тяжелейшее оскорбление, а тщеславный герцог был не из тех, кто не поднимет перчатку. Корф опасался, что все недовольные тем, как Версаль обособил себя от нужд страны, смогут найти вождя и поддержку в Пале-Рояле…
Мария мало что понимала в этих разговорах. Однако упоминание о Пале-Рояле ее зацепило: ведь этот дворец — кроме галереи с галантерейными лавками и флигеля, в котором жил герцог Орлеанский с семьей, — вернее, сады этого дворца были известны в Париже как грандиозный maison de foléranse [139], центр общественного сладострастия. С девяти часов вечера множество женщин легкого поведения прохаживались по аллеям, бросая на прохожих призывные взоры; они в любую минуту готовы были удалиться со своими кавалерами в комнатку на верхнем этаже, в любой закуток, коридорчик или просто за дерево. Всем было известно, что существовал даже некий «Тариф девиц Пале-Рояля», где можно было увидеть следующие строки:
«Викторина, Пале-Рояль, стакан пунша и шесть ливров.
Аспазия, редкостный темперамент, шесть ливров.
Розали, с красивой грудью, шесть ливров…» Ну и тому подобное.
