Оказавшись после еще одного допроса в мрачном каземате Петропавловки, князь уже не был уверен в том, что отделается легким испугом. К дознавателю его больше не вызывали, и зная, как безобразно ведется расследование, Шеховской на третий день пребывания в камере уже и сам начал сомневаться в возможности благополучного исхода. Поначалу Поль метался из угла в угол, но безысходность собственного положения постепенно повергла его в мрачные раздумья.
Это, верно, дурной сон, стоит только проснуться, и кошмар закончится, — стискивал он ладонями виски. Но кошмар не заканчивался. Каждый новый день начинался так же, как предыдущий, с того, что распахивалось зарешеченное оконце на двери, и голос из коридора вопрошал: "Не надумали еще сделать чистосердечное признание, Ваше сиятельство?" Шеховской плохо переносил заточение. Отсутствие возможности свободно передвигаться угнетало, тяжким грузом давило на сознание. Атмосфера, царившая в полутёмной сырой камере, лишала надежды на скорое освобождение. Тюремная пища была просто отвратительной, и первые три дня он с содроганием пил только нестерпимо отдающую затхлостью и плесенью воду, чувствуя, что теряет силы и контроль над собой.
Хуже всего было то, что вести об аресте князя Шеховского и о причинах этого ареста уже на второй день появились во всех газетах столицы. Полина, прочитав принесенную Сержем газету, побледнела и почему-то вспомнила слова Докки о том, что, может, Бог уберег ее от большей беды. Светское общество с жаром взялось обсуждать скандальную новость. Симпатии разделились: нашлись и такие, кто безоговорочно уверовал в его виновность и с нетерпением ожидал развязки. По всему ему грозила смертная казнь, о чем не преминули сообщить почти во всех изданиях. Сей процесс обещал стать самым громким в истории Петербурга.
Николай Матвеевич, как и обещал сыну, обращался с ходатайствами и к генерал-лейтенанту Шульгину, и даже к министру внутренних дел графу Льву Алексеевичу Перовскому[2], но все было напрасно. Когда он вернулся от Перовского, в гостиной его ожидала Софья Андреевна, приехавшая в Петербург, как только узнала об аресте сына. Она с надеждой смотрела на мужа, но тот только развел руками: "Даже Перовский ничего не может сделать!"
Утром Жюли глянула на себя в зеркало и увидела, что царапина на щеке почти зажила, а синяк еле заметен. Прошло уже пять дней из той недели, что дал ей Гедеонов, и все это время она просидела дома, стыдясь показаться на люди с таким лицом. На радостях она направилась в кофейню, что находилась напротив ее дома. Князя Шеховского она не видела уже четыре дня и за это время смирилась с тем, что Поль, видимо, внял ее просьбе, и более не побеспокоит ее своими визитами. И как она ни старалась убедить себя, что это именно то, чего она хотела, но глупое сердце не желало мириться с этим. Желание увидеть его было сильнее всех опасений, что при встрече она не сможет противостоять его натиску и своим чувствам. В конце концов, Юля призналась сама себе, что подспудно ждет его, надеясь на новую встречу и не зная, что она ей принесет. Швейцар в парадном открыл перед ней двери и с хитрой улыбочкой полюбопытствовал, не уехал ли куда тот барин, что к ней заходил. Девушка залилась румянцем и заторопилась в кофейню. Усевшись за столик, она поднесла к губам чашку, с наслаждением вдыхая чарующий аромат кофе, и огляделась по сторонам. Ее внимание привлек газетный листок, лежащий на соседнем стуле. В глаза бросилась знакомая фамилия, набранная крупным шрифтом. Схватив в руки газету, девушка быстро пробежала глазами заметку. Сердце стиснула ледяная рука страха. Боже, она уже четыре не выходила из дому и совершенно не знала о произошедшей трагедии. Жюли еще раз внимательно перечитала статью и, откинувшись на спинку, стула задумалась. Неужели Поль действительно мог убить Элен?! Нет. Он не мог. Не мог! Только не он! — тряхнула она головой. — Боже! Да его же повесят! — закусила она в отчаянии губу. Что можно предпринять? — мысли лихорадочно метались в ее голове, и вдруг вспомнилась хитрая улыбочка швейцара.
Девушка стремительно поднялась и, оставив на столе нетронутый завтрак, быстрым шагом вышла на улицу. Глубоко вздохнув, Юля прикрыла глаза. Мысль, пришедшая ей в голову, была настолько безрассудной и отчаянной, что она замерла в нерешительности.
Но что, если это единственный шанс спасти его? — потерла она запульсировавшие тянущей болью виски, и, решившись, стремительно зашагала в сторону ближайшего полицейского участка, чтобы не дать себе времени струсить и передумать.
Поначалу ее даже отказались слушать, но когда она на весь участок выкрикнула, что у нее есть доказательства того, что князь Шеховской не виновен в смерти mademoiselle Ла Фонтейн, все вокруг стихло, и несколько пар глаз уставились на нее в немом изумлении. Урядник провел ее в маленькую комнатушку, служившую ему кабинетом и вышел, попросив обождать. Услышав, как в двери повернулся ключ, Жюли занервничала. Зачем было запирать ее? Она ведь не собиралась бежать после столь шокирующего заявления.
