Она не ответила, и ее спросили: неужели она обречет родного человека на страдании? А может, и на смерть. Разве Дуэйны так поступают? В таком случае, добавил старик, я не сяду в лодку. Ничего хорошего из этого не выйдет, это недостойный поступок. Он здесь только благодаря любви близких: дети его живут в Бостоне, они прислали ему деньги на билет. Сами нуждаются, но для него наскребли деньги. Часто ходили голодными, лишь бы спасти его. Никто их не заставлял: ими двигало человеческое сострадание. «Единственное, что помогает нам выжить*. И он не опозорит их имя, помешав родным соединиться. Если он так поступит, жена его на небесах заплачет о нем.
— Садитесь в лодку, — сказала Мэри Дуэйн старику.
Повалил мокрый снег. Старик взял ее за плечо.
— У меня ничего не осталось, — ответил он, по словам очевидцев. Некоторые утверждают, что он добавил по-ирландски: — Ничего в целом свете. Только доброе имя.
Малви вновь вышел вперед, умолял дать ему шанс. Она снова ответила, что он не заслуживает этого. На него плевали, рвали на нем одежду. Он словно и не замечал сыплющихся на него ударов. По словам очевидцев, он трясся от страха и боли, но даже не поднял руки, чтобы себя защитить.
— Ты не сомневаешься, Мэри? Ни капли? Говоришь, этого хотел бы Николас? Разве так исправишь ошибки? Повернешь время вспять? Если хочешь, изволь, я умру.
Пожалуй, я знаю, что сам ответил бы ему. Я даже знаю, какие слова произнес бы, знаю каждое проклятье, каждый упрек, каждое обвинение. Я слышал анафему, которую обрушил бы на Пайеса Малви. Я видел, как мой кинжал вонзается в сердце предателя, ощущал пьянящее упоение раскаленной ненавистью. А может, я сказал бы просто: «Я не знаю тебя». Я впервые тебя вижу. Ты мне не родня.
Но Мэри Дуэйн дала иной ответ.
С событий той ночи минуло без малого семьдесят лет, и все эти долгие семьдесят лет не было дня (я не преувеличиваю) — не было дня, чтобы я не силился отыскать объяснение тому, что случилось дальше. Я опросил всех до единого, кто присутствовал при этом: каждого пассажира — мужчину, женщину, ребенка — и каждого матроса. Я обсуждал это с философами, с врачевателями душ. Со священниками, католическими и протестантскими. С матерями. Женами. Этот ответ снился мне долгие годы, снится порой и сейчас. И я верю, что, когда придет мой час, я снова увижу то событие, которого не видал, но знаю по рассказам. Пайес Малви на коленях умоляет спасти ему жизнь. Мэри Дуэйн стоит над ним, дрожит, заливаясь слезами, — потому что в ту ночь на «Звезде морей» она плакала, как может плакать, пожалуй, лишь мать убитого ребенка. Никто и никогда не рисовал Элис-Мэри Дуэйн, чей разоренный отец отнял у нее жизнь. Мать со слезами произнесла ее имя. «Как молитву», — сказал очевидец.
И едва это имя прозвучало, одни начали молиться, а другие расплакались от жалости. Те, кто тоже потерял детей, произносили их имена. Как будто сделать это — назвать их имена — значило произнести ту единственную молитву, которая имеет значение в мире, отвращающем взор от голодных и умирающих. Они были. Они существовали. Их держали на руках. Их родили, и они жили, и они умерли. Я вижу себя на палубе, слышу крик мести, точно это мою супругу измучили до отчаяния, точно с моим беспомощным ребенком расправились так жестоко.
Было ли это прощение? Легковерие? Сила? Утрата? Темная совокупность всего перечисленного — или нечто еще более темное? Ответа, пожалуй, не знал даже Пайес Малви. А может, не знала его и Мэри Дуэйн.
Если то было сострадание — а я не знаю, что это было, — остается только гадать, что заставило Мэри Дуэйн его проявить. Неизвестно, как она нашла его в душе. Но она проявила сострадание. Она нашла его. Когда история представила ей случай свершить возмездие, протянула его, как меч палача, Мэри отвернулась и не взяла его.
Вместо этого она в слезах, опираясь на пассажиров, подтвердила, что Пайес Малви из Арднагри-вы — брат ее покойного мужа, ее единственный живой родственник на три тысячи миль.
Ее спросили, не желает ли она остаться на корабле, рискуя, что их обоих отправят в Ирландию. Поколебавшись, она ответила — нет, не желает.
Они сели во вторую спасательную шлюпку, заняв два последние места, и течение понесло их в сторону порта. Больше их не видели.
Долгота: 74°02’W. Шир.: 40°42’N. Настоящее поясное время по Гринвичу: 00.58 (9 декабря). Местное время: 07.58 пополудни (8 декабря). Наблюдения и осадки: Нью-Йоркская бухта. Отлив.
