Поскольку я был единственным профессиональным репортером на корабле, где убили лорда Мерридита, статьи мои пользовались спросом в разных странах мира. Собственно, везде, кроме «Нью-Йорк трибьюн», редактор которой упрекнул меня за «эгалитарные симпатии». Мне предлагали писать книги, эссе, выступать с лекциями. Кроме того, в 1851 году, когда основали газету «Нью-Йорк таймс», я получил должность «старшего обозревателя» — смехотворное название, которое приблизительно можно перевести как «тот парень, что спит до полудня и получает непомерно большое жалованье». С тех пор я не зависел от кровавых денег, нажитых преступлениями моих предков. Случившееся также избавило жену Мерридита от клейма прелюбодейки, которое ей всегда докучало. Как бы жестоко это ни было, все же скажу, что его смерть а некотором смысле освободила меня, и нечестно было бы это отрицать. Быть может, мне не следовало писать о случившемся, быть может, я не мог не писать. Любой газетчик на моем месте поступил бы так же: я хотя бы старался честно исполнить свой долг.
Мои очерки о Ньюгейтском чудовище для литературного журнала «Вентлиз миселлани» были перепечатаны в моем сборнике «Американец за границей», который впервые опубликовал в 1849 году мой друг Котли Ньюби, ныне покойный, вместе с моими рассказами о «Звезде» и ее пассажирах, а также записками о поездке в Коннемару. Я настоял, чтобы в сборник включили еще три рассказа, но ни один критик не упомянул о них ни с осуждением, ни с похвалой. Их словно обошли вежливым молчанием. Из последующих изданий их украдкой убрали. Ни Ньюби, ни я никогда не упоминали об их исчезновении. Я ощущал себя лунатиком, который нежданно очнулся на похоронах и вынужден улизнуть, пока ему не сказали, что его не приглашали. Кроме тех трех посредственных и справедливо забытых рассказов, больше я беллетристики не публиковал.
Мы с Ньюби много спорили о названии книги. Я хотел озаглавить ее «Размышления о голоде в Ирландии», Ньюби отстаивал вариант «Исповедь злодея». «Американец за границей» — попытка компромисса, причем довольно трусливая (мы оба это понимали). На обложке второго издания появился маленький подзаголовок: «Чудовищные откровения». К четвертому изданию он увеличился в размерах. К десятому затмил название. А к двенадцатому подлинное название книги уже было не разглядеть без лупы[114].
Охотнее всего читали и рецензировали, разумеется, короткий фрагмент, посвященный Ньюгейтскому чудовищу. Он явно увлек воображение читателей. Публикация книги подарила чудовищу новую аудиторию. Рассказы о его злодействах (почти всегда щедро сдобренные вымыслом) появлялись во всех английских изданиях, от журналов за полпенни до бульварных романов, от «Панча» и «Томагавка» до «Католик геральд». На балах-маскарадах вошли в моду наряды чудовища и даже (хотя в это трудно поверить) его многочисленных жертв. Одно время на лондонской сцене даже шли две разные постановки о его жизни. И вскоре чудовище подвергли последнему унижению. Кошмару из кошмаров. О нем сочинили мюзикл.
Теперь «чудовище» вошло в политический жаргон. Об ирландском парламентарии мистере Чарльзе Парнелле, который отважно вел своих неимущих соотечественников к своего рода освобождению, как-то в палате общин сказали, что он «немногим лучше Ньюгейтского чудовища». Не раз упоминали о том, что Дэниел О’Коннелл, член парламента, давний сторонник идеи эмансипации, называл массовые сборища, которые организовывал, не съездами и не собраниями, а «встречами чудовищ». Такое наименование часто обсуждают в пивных и салунах те, кто некогда был облечен властью. Гротескные кари натуры в английских журналах, изображающие ирландских бедняков, поменялись. Прежде их выставляли дураками и пьяницами, теперь — убийцами. Обезьяноподобными. Жестокими. Озверевшими. Дикими. То, как мы рисуем врагов, демонстрирует, чего мы боимся в себе. И всякий раз, как я видел такую карикатуру, я видел Ньюгейтское чудовище, чью зловещую репутацию я так старался опровергнуть.
Все это время я задавался вопросом, стоило ли скрываться за маской в этом царстве лжи. Стоило ли прятать за ужасающей историей Ньюгейтского чудовища историю куда более важную и ужасающую. Много лет мне удавалось убедить себя, что это приемлемо с точки зрения морали, что такая цель хоть сколько-то оправдывает средства. Теперь я в этом сомневаюсь. В молодости такие вещи кажутся проще. Но они не просты. И никогда не были простыми.
