Они очень обрадовались старому другу, и в тот вечер в Южной Дакоте был выпит не один стакан самодельного виски. Звали их Джордж и Томас Кларки, родились они в Ливерпуле у посудомойки из Голуэя и матроса-португальца, от отца унаследовали смуглый цвет кожи (и, очевидно, больше почти ничего). В 1840-х они пересекали туда-сюда Атлантику под видом королевских особ, воровали по мелочи, пробавлялись шулерством, пока однажды в Бостоне их не узнал дюжий полицейский-ирландец, после чего им пришлось без всяких королевских почестей скрываться в трущобах. Мы вспомнили былые деньки на «Звезде» — кстати, это плавание оказалось для них самым невыгодным. (Махараджа и его слуга обшаривали каюты первого класса и избавляли нас от того, что, по их мнению, причиталось им по праву. Более того, видели в этом духовное служение. «Буддизм учит отказу от материальной собственности», — пояснили они.) Они принесли мне искренние извинения, которые были столь же искренне приняты. Отвезли меня на вокзал, на прощание горячо пожали руку и умоляли заезжать почаще.
Лишь в поезде до Нью-Йорка я обнаружил, что у меня пропали часы.
Я не обиделся. Они угощали меня виски. Но через одиннадцать лет, в 1877 году, из захолустного техасского городка с печальным названием Дездемона пришел конверт. В нем лежали мои часы с памятной гравировкой: «Пламенный привет из индейского округа».
И разумеется, была женщина по имени Лора Мерридит, мы поженились через год после смерти ее мужа, я не знал женщины добрее. Брак наш не задался, но я об этом уже не вспоминаю Через полтора года мы развелись, но так и не расстались. У меня до сих пор где-то лежат последние документы о разводе без необходимых подписей. Пятьдесят четыре года мы были спутниками и товарищами, и каждый следующий год оказывался лучше предыдущего. Любовь пришла с опозданием, но все же пришла. Порой далеко не сразу понимаешь, что это вообще значит.
В последнее время, если друзья спрашивали, в чем секрет нашего согласия, она отвечала, что непременно подпишет последние документы, только дождется, пока дети умрут.
В 1868 году она ехала на трамвае, попала в аварию и ослепла: эта же авария до конца дней усадила ее в инвалидную коляску. Но это не мешало ей заниматься тем, чем она хотела. Вся ее жизнь в Америке была посвящена помощи бедным, она ратовала за права женщин и негров. Участвовала в целом ряде важных событий, но, пожалуй, больше всего гордилась тем, что вместе с другими женщинами пыталась проголосовать на президентских выборах 1872 года (за Улисса С. Гранта) и угодила в тюрьму. Когда судья спросил, каково вдовствующей графине делить камеру с дочерью раба, Лора ответила, что не знала большей чести. Она боролась с нетерпимостью и предрассудками везде, где их замечала, и ожесточеннее всего в себе самой, чего другие, в том числе и я, не делали. Ее не стало в 1903-м, на восемьдесят восьмом году жизни: она умерла на учредительном собрании Американского профсоюза дамских портных, организации, которую помогла основать. Для меня величайшая честь, что я знал Лору, а то, что я ее любил, пожалуй, единственное по-настоящему хорошее дело, которое я сделал в жизни.
Наша прекрасная дочь родилась недоношенной и умерла вскоре после крещения: ее назвали Верити Мэри Мерридит Диксон, в честь двух славных ее предшественниц. Вскоре мы узнали, что у нас больше не может быть детей — известие, смириться с которым оказалось непросто. Взять ребенка на воспитание или усыновить нам не позволили. В те годы у «цветных» не было таких прав, и хотя цвет моей кожи такой же, как у президента Вильсона, душа моя по закону другого цвета. Отец мой на четверть чокто, и это сыграло против нас. Когда Управление по делам несовершеннолетних вернуло нам документы, в графе «причина отказа» пропечатали: «Принадлежность к черной расе».
Двое замечательных сыновей Лоры — моя отрада. Об Ирландии не вспоминают. Говорят, что родились в Америке.
Роберт был женат трижды, Джонатан ни разу. Давным-давно признался мне, что предпочитает общество мужчин, остался верен себе и, кажется, счастлив — во всяком случае, он один из лучших людей, кого я знаю. Оба этих немолодых уже человека носят мою фамилию — они сами так решили, когда им было за двадцать, я этого не ожидал и, разумеется, ничем не заслужил. Говорят, они даже внешне похожи на меня: при определенном освещении так и есть. Нас часто принимают за трех братьев-стариков, когда мы сидим в кафе, одинаково раздраженные на весь мир. («Седрах, Мисах и Авденаго»[115], говорит официант, думая, что мы не слышим.) Я каждый раз так радуюсь, что слово «радость» неспособно выразить моих чувств.
