Дэвида звали Томасом Дэвидом, но все называли его Дэвидом или Дейви. Еще «его светлостью», «виконтом» и «виконтом Раундстоуном». У всей родни Дэвида было минимум по три имени. То-то, наверно, мучение звать их к ужину.
В подпитии. Под мухой. Подгулявшая. Во хмелю. Пьяная в дым.
Порой, если тетя лежала в постели или бывала пьяна, мама Мэри ненадолго забирала Дэвида к себе. Ему нравилось возиться в золе, играть с собакой. Ему нравилось, как мама Мэри опрокидывает на стол котелок вареной картошки. Нравилось есть картошку руками, облизывая масляные пальчики, точно щенок. Иногда он вместе с отцом и братьями Мэри выходил на куррахе[20] в море, к Синему острову или Инишлакану, где водились макрель и лосось, упитанные, как поросята. В сумерках вместе с мужчинами возвращался домой, дрожа от восторга — отец Мэри нес его на плечах, Дэвид, как саблей, размахивал терновым прутиком. «Тан-тара! Тан-тара!» Как-то вечером он горько расплакался, когда мама Мэри Дуэйн повела его в Кингскорт, чтобы уложить спать. Сказал, что хочет остаться у них. Хочет остаться тут навсегда.
Негоже вам здесь спать, ответила мама Мэри. Он спросил почему, и она тихонько повторила: «Негоже, и всё».
Мэри Дуэйн подумала, что мама жестока. Ведь другим детям она порой разрешает остаться, хотя дома их ждут матери. А бедного Дэвида Мерридита мать не ждала. У него и отца почитай что нет: тот вечно пропадает на войне. Дэвид один-одинешенек в большом темном доме — компанию ему составляют разве что усатая пьяная тетушка да грачи А ведь там наверняка обитают призраки.
— Наверняка так и есть, — откликнулся ее отец.
Отец тогда посмотрел на мать Мэри Дуэйн, но та легонько покачала головой — мол, не при детях.
Среди ночи их разбудил отчаянный стук в заднюю дверь. Это был Дэвид Мерридит, от страха он захлебывался слезами. Он прибежал к ним в ночном колпаке и сорочке, хотя земля дрожала от грома, молния раскалывала небо напополам, а дождь той ноябрьской ночью лил такой, что в низинах Голуэя потом еще долго стояла вода. Ступни и икры мальчика были в царапинах от колючек, перепуганное личико забрызгано грязью. «Пожалуйста, пустите меня. Не прогоняйте». Но отец Мэри Дуэйн надел на него пальто и отвел обратно в поместье.
Отца долго не было, и вернулся он каким-то постаревшим. Обвел взглядом полутемную кухоньку, точно заблудился или ошибся домом, или очнулся от сна, в котором ему привиделось нечто страшное. Засов дребезжал от сильного сквозняка. По стенам сновали мыши. Мать подошла к нему, но он отстранился, как всегда, когда его что-то печалило. Взял из шкафа кувшин молозива (молока коровы, которая только-только отелилась) и осушил в шесть больших глотков. Мэри Дуэйн подбежала к нему, хотела его увести. Он обнял дочь, поцеловал в волосы, она подняла глаза и увидела, что он плачет, и мать тоже плачет, хотя Мэри не знала почему.
Пасхальным утром 1819 года по пути к роднику на холме Клунайл Мэри Дуэйн увидела красивую женщину в небесно-голубом плаще с капюшоном, которая выходила из экипажа у Кингскорт-Мэнор. Отец объяснил, что это мать Дэвида Мерридита. Должно быть, приехала из Лондона заботиться о сыне.
Теперь он заходил к ним реже, но когда заходил, вид у него был довольный и благополучный. Он щеголял в белом матросском костюмчике, который мать привезла ему из Гринвича. Иногда приносил мягкие белые сласти под названием «зефир». Гринвич — то самое место, где придумали время. Кораль Англии придумал время. («Убей Боже, не знаю, зачем он это сделал, — сказал отец Мэри. — Без времени было б куда как лучше».)
Элегантнее матери Дэвида не было никого. Всегда безупречно одетая, тонкая и гибкая, как тростинка, спокойная, изысканная, как яблоневый цвет: Мэри и ее сестрам казалось, она плывет над землею. При крещении ей дали имя Верити — по-английски это значит «истина». Она была родственницей другого адмирала — Фрэнсиса Бофорта. Он открыл ветер[21]. Леди Верити всегда носила изящные туфельки. Глаза у нее были зеленые, как коннемарский мрамор на ступенях кафедры в церкви Карны.
Арендаторы Кингскорта не чаяли в ней души. Когда кто-то из женщин впервые разрешался от бремени, графиня наносила роженице визит, приносила фрукты и кекс. И настаивала, чтобы мужчины на время ушли из дома, дали ей спокойно поговорить с молодой матерью. Дарила новорожденному золотую гинею. Посещала больных, особенно стариков. Велела обустроить на заброшенной конюшне у берега ручья портомойню для жен арендаторов, чтобы даже в непогоду им было где постирать. Каждый год в день своего рождения, седьмого апреля, устраивала для детей арендаторов гуляния на лугу Лоуэр-Лок. В народе седьмое апреля прозвали «днем Верити». Дворяне делили трапезу с фермерами и слугами.
