Воистину Англия — государственный преступник.
Англия! Вся Англия!..
Ее надобно покарать, и я верю,
что эту кару обрушит на нее Ирландия,
и таким образом Ирландия будет отомщена…
Ад, который поглотит угнетателей моего народа,
окажется глубже Атлантического океана.
НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО В ЦЕПИ ЭВОЛЮЦИИ:
порой в беднейших районах Лондона и Ливерпуля
отважные исследователи встречают существо,
представляющее собой промежуточное звено между
гориллой и негром. Родом существо из Ирландии,
откуда ухитрилось переселиться, и, по сути, относится
к племени ирландских дикарей —
низшему виду ирландских Йеху. С сородичами
общается на непонятном наречии. Животное это ловко
лазает: подчас можно наблюдать, как оно поднимается
по стремянке с лотком кирпичей.
Провидение поразило картофель фитофторозом,
но Великий голод устроила Англия…
Мы устали от лицемерных рассуждений о том, что не
следует винить британцев за преступления
их правителей против Ирландии.
Мы их виним.
корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс»
Памятное сотое издание, исправленное, без купюр, со многими новыми дополнениями.
Тираж ограничен
Всю ночь он слонялся по кораблю, от носа до кормы, от вечерних сумерек до того часа, когда занимается рассвет, — хромой из Коннемары, тощий, как палка, с понуренными плечами, в пепельно-серой одежде.
Матросы, вахтенные, маячившие возле рубки, прерывали беседу или работу, косились на хромого, пробиравшегося сквозь мглистый сумрак — крадучись, с опаской, всегда в одиночестве, подволакивая левую ногу, точно к ней привязан якорь. Голову его покрывал сморщенный котелок, горло и подбородок были обмотаны рваным шарфом, серая шинель истрепана и заношена до невозможности: даже не верилось, что когда-то она была новой и чистой.
Шагал он неторопливо, почти церемонно, с курьезной, натужной, докучливой величавостью, точно в романе — переодетый король среди простолюдинов. Руки у него были чрезвычайно длинные, глаза яркие, взгляд колючий. Порой на его лицо набегало облако то ли смятения, то ли дурного предчувствия, словно жизнь его уже дошла до черты, за которой ничего нельзя объяснить, или черта эта всё ближе.
Мрачное лицо хромого обезображивали шрамы, усеянные крестообразными отметинами какого то недуга, которые особенно бросались в глаза во время приступов яростного расчесывания. Хрупкий, легкий, как перышко, казалось, он несет на своих плечах неизъяснимую ношу. Дело было не только в его увечье — изуродованной ноге в бруске деревянного башмака с выжженной или вытисненной прописной литерой М, — но в прилипшем к нему выражении страдальческой надежды, вечно испуганной настороженности забитого ребенка.
Он относился к тем людям, которые привлекают к себе общее внимание, отчаянно силясь не привлекать ничьего. Порою матросы, еще не видя хромого, ощущали его присутствие, хотя вряд ли сумели бы это объяснить. Они развлекались тем, что держали пари, где он обретается в урочный час. «Десять склянок» означало, что хромой возле свинарника по правому борту. Четверть двенадцатого заставала его наверху, у бака с питьевой водой, где днем неимущие пассажирки нижней палубы готовили еду из жалких остатков провизии, но уже на третий вечер после отплытия из Ливерпуля такое пари не помогало убить время. Он слонялся по кораблю, точно следовал ритуалу. Вверх. Вниз. Вперед. Назад. Нос. Левый борт. Корма. Правый борт. Он появлялся со звездами, прятался вниз с восходом, и ночные обитатели корабля прозвали его Призраком.
