Я медленно поставил пустую бутылку обратно на столик перед диваном и взял горсть арахиса. В телевизоре родился слоненок; он шатался, переступая задними лапками по соломе, и пытался просунуть хобот под живот матери. Наверное, следовало что-то сказать, но у меня не было ни малейшего желания.
– Нет, кроме шуток, – сказал шурин. – Твои друзья?
– Макс, – сказал я и сделал глубокий вдох; шурин смотрел на меня. – Тот, что поменьше. Это Макс. Я познакомился с ним еще в школе. Мы учились в одном классе. Потом потеряли друг друга из виду, но недавно встретились в кино.
Я помолчал. По лицу шурина было видно, что я безраздельно завладел его вниманием.
– В школе все думали, что он далеко пойдет. Во многом так и получилось. Я хочу сказать, что его всегда побаивались. Не только ученики, но и учителя.
По телевизору как раз выступал учитель – на фоне классной доски, где мелом было написано стихотворение.
– В настоящее время он не остановится даже перед ликвидацией или чем-нибудь вроде этого, – продолжал я, шаря в мисочке с арахисом. – Так он держит в руках свою империю. И не только ее. В пределах Нидерландов, вообще-то, нет никого, кто осмелился бы что-то попробовать сделать без разрешения Макса Г. и его организации. Может, ты читал что-нибудь в газетах. Бомба под машиной владельца гостиницы, заложенная в прошлом году на парковочной площадке. И бордель, который обстреляли из ручного гранатомета с другой стороны канала. Впервые в Нидерландах для такого дела применили гранатомет. Никто не знает доподлинно, был ли Макс причастен к этим событиям. Я тоже не знаю. О таких вещах мы не разговариваем. Но есть много улик, которые указывают на него, хотя убедительных доказательств так и не нашли.
На заднем плане, в дверях, ведущих из коридорчика в кухню, появилась невестка в сопровождении моей жены; невестка несла поднос с мисочками, у жены в каждой руке было по бокалу белого вина.
– Можно садиться за стол! – воскликнула Ивонна своим тепломолочным голосом. – Давайте, дети, мойте руки.
За закуской – серые креветки в розовом соусе – о Максе больше не говорили. Как и за основным блюдом, которое на сей раз прибыло из духовки завернутым в алюминиевую фольгу, а по вкусу отдаленно напоминало рыбу.
Тесть и теща позвонили из машины, сообщив, что по пути из своего летнего домика в Дордони они попали в пробку на брюссельской окружной дороге и что ждать их не нужно; я не знал, что было меньшим из двух зол – их отсутствие на ужине или перспектива увидеть их позже вечером.
Голова опять разболелась, поэтому я выдавил под столом две таблетки нурофена из блистера и, улучив момент, когда никто не смотрел на меня, смыл их в горло, вылив туда бокал ледяного белого вина. Ивонна рассказывала про новую школу Вилко, где ему «наконец стали уделять то внимание, какого он – с его-то способностями – заслуживает»; лет в пять, не больше, родители сводили его для тестирования в психологическое бюро, которое специализировалось на «одаренных» детях, так что результат более или менее соответствовал ожиданиям.
Каждый раз, когда с их губ сходило слово «одаренный», Ян и Ивонна опускали глаза; этот текст не произносился, но посвященные понимали с полуслова: как ребенок может быть «одаренным», если оба родителя не обладают способностями выше средних? А вдруг и Ян, и Ивонна, пройдя хитросплетения психологического теста, тоже оказались «одаренными»? Дело несколько осложнялось тем, что Вилко, помимо «одаренности», страдал еще двумя заболеваниями: синдромом дефицита внимания и гиперактивности, а также дислексией. Шурин и невестка не упускали возможности подчеркнуть, как им «тяжело» с восьмилетним сыном. Сам Вилко, похоже, не испытывал неудобств от своего исключительного положения. Этот погруженный в себя мальчуган редко вмешивался в разговоры взрослых. Его жизнь протекала преимущественно у него в голове; иногда он настолько погружался в свои мысли, что начинал шевелить губами. Когда один из родителей спрашивал его о чем-нибудь, он давал ответы в таком духе: «Это я уже давно знаю» или «Папа, ты рассказываешь мне это уже в третий раз» – ответы, которые вызывали у родителей умильную улыбку.
