Их шестилетняя дочь Тамар была совсем не такой – милая, стеснительная девочка с хорошеньким личиком. По причине «ленивого глаза» она носила очки, но они, казалось, лишь подчеркивали ее красоту. Порой ее увеличенные из-за очков глаза не отрываясь смотрели на кого-нибудь застенчиво и кокетливо одновременно. Время от времени на улице она ни с того ни с сего хватала меня за руку и щипала. Помню, как в один прекрасный день во время общей прогулки мы с Тамар пошли купить выпивку, а потом не смогли найти остальных; через некоторое время мы прекратили поиски. Я купил билеты на колесо обозрения, а потом на надувной батут и автодром. Наконец, мы сели на бочкообразную лодочку и догребли до середины пруда с лебедями, утками и другими водоплавающими птицами. Тут внезапно пошел дождь. Сначала пролилось лишь несколько капель, но вскоре они превратились в сплошную стену ливня, берега скрылись из виду, и на пруду осталась только наша лодка. Сначала я проклинал все парки развлечений на свете, особенно те, где есть пруды и бочкообразные лодочки, но перестал ругаться, когда увидел лицо Тамар. Между мокрыми прядями волос пылали румяные щеки, из-за запотевших стекол улыбались ее прекрасные глаза.
– Здорово, – сказала она, убирая со лба мокрые локоны.
Она встала, раскинула руки и запрокинула лицо кверху, к небесам, с которых лил дождь.
– Вот это здорово, – сказала она еще раз.
– Где вы были так долго? – закричала ее мать, когда мы наконец встретились с остальными на крытой террасе, возле киоска с картошкой фри.
От нашей одежды шел пар, на плитках пола вокруг кроссовок Тамар образовалась лужица.
– Мы были на острове посреди пруда, – сказал я. – А потом полил такой дождь, что мы не могли вернуться.
Тамар пристально посмотрела на мать.
– Мы не могли вернуться, – повторила она.
Кристина и Давид не отрывались от картошки фри с майонезом; Вилко сидел за отдельным столиком и дул через соломинку в бутылочку шоколадного молока, пуская коричневые пузыри. Шурин бросил в рот недоеденный крокет.
– Я тоже был на острове, – сказал он, – но вас нигде не видел.
Хорошо помню, как я уставился на его голову со ртом, жевавшим крокет, и как глаз на этой голове сально подмигнул мне. Так или иначе, было уже слишком поздно: где-то под моей дымящейся одеждой поднимался жар, который через считаные секунды должен был залить мое лицо заметным для всех румянцем.
– Пойду возьму пивка, – сказал я и отвернулся.
– Я с тобой, – сказала Тамар и крепко взяла меня за руку.
И теперь, за столом, соскребая белые рыбьи останки с алюминиевой фольги, я снова обращал внимание преимущественно на Тамар. Она молча нацепила кусочек рыбы на вилку и начала задумчиво пережевывать его. Она вовсе не пыталась принять участие в разговоре, и мне пришлось признать, что она права; последние десять минут говорили о новой пьесе не то норвежского, не то финского драматурга, в которой Ивонна получит «ведущую роль», как она сама выразилась.
– Эту пьесу поставят здесь еще до премьеры в Норвегии, – сказала она.
Из-за своей занятости в третьеразрядных ролях Ивонна по вечерам почти не бывала дома и не могла уложить детей в постель или рассказать им сказку перед сном – эта обязанность выпадала на долю шурина. Но можно было бы задаться вопросом: должны ли Вилко и Тамар радоваться этому. Мне не удавалось представить себе, как он, с его невыразительной головой, читает вслух детскую книжку, сидя на краю кровати.
Можно было бы задаться и другим вопросом: достаточно ли велик актерский талант Ивонны, чтобы оправдать ее отсутствие дома? Шурин, как уже сказано раньше, не делал вообще ничего. Он иногда «медитировал» или, бывало, неделями составлял пазл из ста с лишним тысяч кусочков. Я спрашивал себя, хороший ли пример он подает детям, бездельничая или составляя бесконечные пазлы.
– В Норвегии, – сказал Вилко.
Казалось, все одновременно перестали жевать.
– В Норвегии, – сказал он снова, несколько громче, но по-прежнему не поднимая глаз от тарелки.
На лице Ивонны появилось задумчивое выражение, словно она не могла решить, каким из заболеваний сына было обусловлено такое поведение.
– В Норвегии, – сказал Вилко. – В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии!
Краешком глаза я увидел, что Кристина бросила на меня взгляд, но сделал вид, будто ничего не заметил. Я пристально оглядел всех, кто сидел за столом. Давид скреб вилкой по фольге; шурин вытирал салфеткой уголки рта, даже тогда, когда они стали совершенно чистыми; одна только Тамар вела себя иначе – положив вилку, она посмотрела мне в глаза и подмигнула из-за стекол очков.
– Можешь выйти из-за стола, если хочешь еще посидеть за компьютером, – сказала Ивонна.
И она положила руку на плечо сына.
Тот полуобернулся на стуле, замахнулся, почти не целясь, и кулаком угодил прямо в нос моей невестке.
Ивонна испустила вопль и прижала обе руки к лицу; еще через несколько секунд широкие красные потоки крови заструились по ее губам и подбородку, достигнув шеи.
