– Любовь не отпустит, она вечна, но как глупость может соседствовать с любовью? Любовь не заменит человеку дела его жизни, – неожиданно заговорил Данилевский, откинувшись к стене дома-аморфита. На помятом лице, заросшем густой бородой и усами, отразилось сомнение. – Нельзя заставить человека отказаться от самого себя…
Это что за чушь? Фери без слов потыкал пальцем в свой мираж, где внушала поддельную любовь фальшивая богиня. Понятно. Станция внушения уже начала вечерний сеанс, а жука с Данилевского никто не снимал. Вот упрямый человек! Даже с внушением станции пытается спорить! Но теперь уже недолго ему носить жука, надо только попасть в деревню людей. Бентоль связался с Мики через микрокомп Трагата, мальчишка пригнал свое едва дышащее крыло, и вскоре они были дома.
Бентоль сидел за пультом грузовика, подняв миражи, и просматривал ночные записи. Локатор не дал за ночь ни одного сигнала, но Первый поставил себе за правило проверять его записи перед утренней тренировкой. В миражах все было как обычно, утренние пути алов миновали деревню, и даже кавины не проползали в поле зрения локатора. Ночью лил очередной дождь, сверкали молнии, но больше ничего не происходило.
– Это так просто, что стыдно объяснять! – раздался снаружи голос профессора Данилевского. – Вы делаете ошибки, а потом пытаетесь их обосновать!
Бентоль бросил взгляд на аморфит, который уже семь стикских суток служил жильем генетику с мировым именем. После возвращения в человеческое общество, если жителей лесной деревни можно было этим обществом считать, профессор в основном спал. По мнению Рены, это было следствием двадцатидневного сна под действием пировиратов. Как это лечить, никто не знал, а потому решили не торопить события. Несколько раз в день Данилевский просыпался, ему делали уколы пратопона, давали есть и пить, а потом он снова засыпал богатырским сном. Но теперь небольшой фиолетовый аморфит, подготовленный Валентином для нового поселенца, был пуст. Первый вышел из грузовика и пошел на голос. Под навесом лаборатории сидели у стола с капсулами Рена и Мади, а Данилевский, полностью заросший вьющейся рыжеватой шерстью с проседью, возмущенно тыкал пальцем в мираж.
– Вот это что такое, я вас спрашиваю? – гневно вопрошал он.
– Справа записи численности вируса Стики в опытных капсулах двадцать пять, сто двадцать восемь и двести девять, где добавлена вытяжка из кожуры сентавуса. С левой стороны – данные контрольных капсул номер восемнадцать и шестьдесят восемь, – четко отрапортовала Мади.
– Кожура сентавуса? Вытяжка? – окончательно рассвирепел Данилевский. – Вы ученые или деревенские травники?
– Это неважно, главное, что наш состав с добавлением вытяжки сентавуса дает стойкий эффект, не вызывая побочных явлений, – не смутилась Мади. «Мы делали правильно, и результат есть, а профессор ругается, как дежурный в медицинском центре», – упрямо твердили ее мысли. Неплохо держится с Данилевским, а уж он-то давить умеет, без этого заведующим лабораторией не становятся.
– Сегодня мы начинаем клинические испытания, – невозмутимо подтвердила Рена. После того, как Фери едва не отравился промежуточным вариантом Анти-ВС, а сама Рена получила аллергическую реакцию от наружного применения другого варианта, она относилась к испытаниям очень осторожно. И если теперь она объявила об испытаниях при профессоре, значит, риск был действительно невелик.
– А начать надо с меня, поскольку у меня имеются к тому необходимые предпосылки, а именно: настоятельная необходимость и добрая воля к участию, – вставил подошедший Трагат. – Я провел подготовку, и уже четверо суток воздерживаюсь от вина, чтобы, как сказал Сократ, будучи рабом удовольствий, не извратить своего тела и души.
– Безобразие! Дилетанты в науке опаснее полных невежд! – взорвался Данилевский.
– Вслед за великим Сократом я готов возразить – лучше работать без определенной цели, чем совсем ничего не делать! – вставил философ. – Кроме Миранды Астен и моей жены никто не занимался исследованиями вируса Стики и тем более не получал результатов, пригодных для клинических испытаний. Разве можно возражать против столь очевидной истины?
Ну, хватит сотрясения воздуха! Бентоль шагнул к спорщикам, но Рена включила микрокомп, висящий на конце захвата. Послышалась чувствительная музыка – вот-вот должна была начаться проповедь, а за ней – сеанс внушения станции. На эти передачи никто в деревне не обращал внимания, жуки у всех были отключены, но грозный профессор вдруг замолчал и замер, глядя в мираж.
– Любовь ведет человека к вершинам чувства, но кто может вести его к самому себе? – задал он риторический вопрос. – Только слабый может идти на поводу пустых слов или посвящать чувствам все свои мысли…
Да это же работа станции внушения! Данилевский до сих пор находился под ее действием, хотя она и вызывала у него только желание спорить. Жука надо было снимать.
