Феликс был удивлен словам Дэя, которые окончательно успокоили его совесть. Теперь не надо сковывать себя тяжелыми мыслями, и обманывать людей, которые совсем не заслуживают быть обманутыми.
— Если ты закончил поучать людей, пастух, то может быть мы уже отправимся за вещами этого «немножечко вора»? — встрял в разговор Эн.
— Дальше я и сам справлюсь. — уверенно сказал Феликс. — Спасибо, что проводили меня к нужному человеку, господин Эн. И тебе, Дэй. Ты спас мне жизнь, и в благодарность получил лишь недомолвки и ложь. Но святая Силестия мне свидетель, я действительно не такой вор, как ты, наверное, себе воображаешь. Я не краду больше, чем того следует, но и меньше тоже не краду, а иначе, как ты и сказал, грош цена была бы моему мастерству. И мне сейчас действительно стыдно за свою ложь перед тобой.
Произнеся это, Феликс почувствовал себя праздным юнцом, который пришел к священнику каяться в грехах после буйной ночи кутежа. Дополнило эту ситуацию и то, что Дэй положил свою руку ему на плечо и твердо проговорил:
— Я тебе верю, Феликс Лихт.
Говоря это, он все же смотрел не на Феликса, а куда-то за его спину, туда, где сидел Эн.
— Вы тут будете всю ночь прощаться? — спросил мальчишка. — А то у меня тоже ведь дела.
Оставив пастуха решать его проблемы с Эном, Феликс поплелся за мальчишкой, который повел его в сторону центра города, где находился самый крупный базар во всей южной провинции. Сооружение представляло собой огромную белую башню, размеры которой были сопоставимы с размерами турнирного поля, а в высоту она была почти в сотню человеческих ростов, и ее было видно из любой точки города. На верхушке башни был водружен золотой вращающийся купол, выполняющий функцию флюгера. Сам же базар находился внутри, так как сухие ветра, порой приносили из-за крепостных стен колючий песок, который мог испортить ценный товар.
— Надеюсь, все мои вещи в сохранности? — пробормотал Феликс, когда мальчишка повел его в нижние помещения, где находились прохладные тоннели, по которым перемещали товар.
— Эти слова ты должен задавать не мне. — помотал забинтованной головой мальчик. — Я не заведую рынками, и не ясновидящий, чтобы знать, что там с твоим барахлом случилось. А вот Шариф знает, поэтому мы к нему и идем.
— Шариф, это который Шариф Аль Вахид? — задумчиво поднял брови Феликс. — Шариф Садись-И-Заткнись, капитан стражи Эль-Хафа?
Мальчик остановился и посмотрел на Феликса упрекающим взглядом, а затем вновь продолжил путь.
— Если ты и сам знал к кому надо идти, то зачем тогда просил меня о помощи? В любом случае, я уже потратил на тебя время и силы, так что своих денег назад ты не получишь.
— Да мне и не нужно. — пожал плечами Феликс. — К тому же я не имею понятия где он сейчас находится, а ты, по всей видимости, знаешь, куда нужно идти.
— Это верно. — кивнул мальчик. — Сейчас у Шарифа ночные смены, и он, как обычно, трется около своих драгоценных рынков.
Пройдя еще несколько десятков шагов, они спустились по узкой винтовой лестнице еще на один этаж вниз. Очутившись в холодном коридоре, который не могли согреть даже факелы, скудно развешанные на обшарпанных стенах, и освящающие лишь небольшие участки пространства, они направились в сторону одной единственной широкой двустворчатой двери, находившейся в противоположном конце этого длинного коридора. За ней оказалась довольно уютная теплая комнатка, заваленная всевозможными товарами. Рядом с потрепанными сервантами, из которых высовывались поеденные мышами свитки, лежали груды пыльных тканевых свертков и мутных винных кувшинов, которые заманчиво поблескивали своим содержимым в свете множества свечей, вставленных в большую железную люстру на потолке. У дальней стены стояли несколько пустых бочек, с выглядывающими из них мечами, корзин с цветастой пряжей, а также пара невысоких статуй, сделанных из белоснежного мрамора. Большую часть пространства занимала покосившаяся телега шарманщика, у которой было отломано одно колесо. По средине же комнаты был втиснут маленький письменный столик, с кипой разбросанных пергаментов, масляной лампой и блюдом с фруктами, за которым восседал, склонившись над желтыми листами, немолодой мужчина. Он, казалось, совершенно не заметил, что в комнату кто-то вошел, и продолжал старательно, словно церковный послушник, который только начал учиться каллиграфии, выводить на пергаменте закорючки обглоданным пером.
— Эй, господин Шариф. — окликнул его мальчишка.
Мужчина испуганно дернулся, прочертив пером длинную линию на середине письма. Подняв голову, он уставил на них выпученные глаза.
— Прокляни тебя шлюха-Силестия, малец! Только посмотри, что ты наделал! Тебя разве не учили стучаться, прежде чем войти, а, чума в лохмотьях?! Теперь мне придется все начинать сначала!
— Мы… — начал было мальчик, но Шариф прервал его ударом жилистого кулака по столу.
