Повелителю ведомо о необходимом превышении сил наступления над обороной. Мы же знаем, что те, кто пришли сюда с боями от Великой реки – слишком ценны, чтобы завтра погибнуть при штурме крепости Гуаньчжоу. В Школе в Москве нас учили «видеть в каждом человеке его потенциал», то есть, насколько высоко он поднимется – среди офицеров (и даже некоторых сержантов и рядовых) Десятой армии мы уже отметили тех, кто будет благодарен Повелителю, когда сами станут генералами или высшими чиновниками. И пусть никчемные вопят, что «из достойных людей не делают солдат» – советские доказали всему миру, что страна и народ должны ценить своих защитников, значит, так будет и в Народном Китае. Так что надо сделать, чтобы те, кого мы избрали, завтра остались жить?
Повелитель, сколько у нас этих никчемных, ждущих приговора? И сколько наловят завтра? Вели их не казнить, а дать возможность искупить вину трудом. Надо сделать всего лишь…
Это ведь не будет нам стоить ничего. В худшем случае, если на той стороне не заметят или не поймут – у нас толпа бездельников лишь разомнется работой.
Я был рожден в провинции Фуйзянь три десятка лет назад. Судьба носила меня почти по всему Китаю, пока десять лет назад я не осел в Шанхае, помощником почтенного господина Лю Вонга, которых служил мистеру Гилмору, по торговым делам. В китайской традиции считаются выше всех Император и его Двор, затем чиновники, затем крестьяне, затем те, кто занят ремеслом – и уже после идут торговцы, ниже их лишь солдаты. Потому, даже когда я заработал неплохие деньги, меня презирали все равно. Я слышал, что в Америке наоборот, человек с деньгами наиболее уважаем – и мечтал уехать туда.
Но я не успел накопить достаточно, чтобы начать свое дело в другой стране – когда в Шанхай вошли коммунисты. Они относились к моему занятию с еще большим презрением, назвав «нетрудовым элементом». Несколько раз мобилизовывали «на трудфронт» – заставляя чинить мостовую и трамвайные рельсы. Затем дозволили торговать, обложив при этом непомерным налогом – я еще мог держаться и даже получать минимальную прибыль, но о том, чтобы быстро накопить капитал, нельзя было и мечтать.
У мистера Гилмора я научился ценить свободу – делать то, что я сам хочу и когда хочу. Но при коммунистах все было жестко определено – как в старом Китае всем было предписано, по сигналу барабана с городской башни утром вставать и начинать работу, а вечером также по сигналу заканчивать, запирать двери и не выходить на улицу. Жители, все до единого, были объединены в «десятки» – не людей, а семей, которые должны были следить за правильностью поведения каждого и отвечать круговой порукой за любую его вину. Тех, кто показался нелояльным, равно как и чужаков, подвергали допросу в «народной милиции» – после чего случалось, что тех людей больше никто не видел, и не полагалось спрашивать об их судьбе. И каждый день был один час «политсознательности» – когда все должны были учить цитаты из «Краткого курса» Сталина, а затем скандировать их хором – уклоняющийся от этого действия считался большим преступником, чем вор и разбойник! В поиске «врагов» особенно усердствовали те, кто состоял в молодежной коммунистической организации – в большинстве дети голодранцев, но иногда даже вполне достойных родителей. Они шныряли везде, как крысы, – выслеживали, доносили. Вооружались обычно лишь бамбуковыми палками – но им на помощь быстро прибегал армейский патруль. Да, при коммунистах в Шанхае жить стало легче, особенно нищебродам – больше стало работы (а значит, и сытости), меньше преступности и грязи. Ценой такого ограничения свободы, какого не было даже при империи, но что значит свобода для тех, кто ее не ценит?
Я решил бежать на юг, где еще остался прежний порядок. По своим делам я знал тех, кто мог помочь. Таких, как я, набралось почти два десятка, мы заплатили немалые деньги, американские доллары, чтобы нанять лодку и проводников. Проплыли мимо Наньчана до Ганьчжоу, высадились на берег, и тут нас схватили солдаты. Это были коммунисты – они забрали у нас все деньги и ценные вещи, но не в собственные карманы, а тут же по описи сдали старшему. Солдаты прежнего правительства тоже ограбили бы нас, взяв половину или даже большую часть, но с ними можно было бы договориться.
