— Пять номеров, общий ужин Посмотрим в меню, что там у вас найдется, — благодушно сказал Сэм, потирая лысый череп.
— Четыре номера, — поправила Лола, — У меня клаустрофобия.
Норман прыснул, Вольфсон почесал подбородок, Петр отвернулся, пряча улыбку, Сэм позволил себе заметить:
— А вот я страдаю лолабрайтонфобией, потому и заказал ужин на пятерых. Надеюсь, здесь коррективов не будет?
— Не будет, — сказала Лола.
— Просто у нас с собой маловато денег, — начал объяснять Петр, беря Лолу под руку, — Поэтому…
— Вы решили поститься, — закончил вместо него Сэм. — Ладно, пусть будет чегыре номера и добрый ужин за счет экономии одного номера.
… Лоле смотрела сквозь стекло бокала на Петра, изо всех сил стараясь увидеть его смешным, но это не получалось. Черты искажались до полной неузнаваемости и все-таки не были от этого ни смешными, ни отталкивающими. Что-то гораздо большее, чем внешность, глубоко запало в душу молодой женщины. И теперь, стараясь понять и проанализировать это что-то, Лола поняла: ничего нет здесь удивительного, просто влопалась, как девчонка, в смазливого парня… Только смазливого? Нет, еще и умного, доброго! А что может быть дороже в полюбившемся человеке, чем доброта? К тому же он не просто добрый, добренький, — он умеет быть и злым во имя этого добра, умеет защищать его!
Она чувствовала, что хмелеет, и в то же время сознавала, что сознает, что чувствует… А ну его к черту! Надоело это вечное раздвоение, когда не смеешь чувствовать, а чувствуя, не смеешь забыться… Сейчас, когда она всем своим существом, всеми помыслами устремляется к Петру, ей спокойно и радостно. И на все наплевать, и все кажется славным, хорошим, будто окунулась она в тихую, теплую проточную воду и теперь плывет, плывет, неведомо куда, но — к счастью! И, будто сквозь сон, доносится до нее голоса Нормана и Смита, редкие комментарии Вольфсона. Никак они не могут прийти к общему знаменателю с этим техническим прогрессом… И кому он только нужен, этот прогресс? Будто нет больше никаких радостей в жизни…
Лола с нежностью смотрит на Петра, а тот внимательно прислушивается к спору, и Лола сразу перестраивается: раз Петр слушает — это интересно. Значит, должна слушать и она. И тоже внимательно. Что это они там такое говорят? Ну-ка, соберемся, Лола Брайтон! И поставьте бокал, Лола.
И вообще сделайте на лице выражение…
— Т-ты дурак, — заикаясь, проникновенно говорил Норман, тыча пальцем в область солнечного сплетения Сэма. — Н-не веришь? Н-ну, слушай. Вот, если память тебе не отшибло, летел к нам астероид… Икар… Так называется. Он Ас-те-роид. Что? Что мы, сапиенсы, могли ему противопоставить? Только ракеты с ядерными боеголовками. Ведь если на сушу — взрыв, пыль, доступ солнечным лучам прекращен, ледниковый период! Ци-ивилизация отброшена на ты… ты… тысячелетия! А ты говоришь-технический прогресс, б-будь он п-проклят! П-пойми: мы теперь не только за себя, но и за всю биосферу в ответе! Потому — сапиенсы…
— Что и требовалось доказать! — торжественно провозгласил Вольфсон, разливая виски. — А кровяной колбасы мне так и не принесли…
«А мальчики уже хороши, — подумала Лола. — Может, теперь самое время утащить Петра?»
Но инженер уже повернулся к Смиту, ожидая его реакции. И Лоле вдруг почудилось, будто это совсем не Петр, — словно кто-то чужой, посторонний, далекий и непонятный выглядывает из него, прислушивается к спору людей… Людей? А кто же сам он — не человек? Кто же это? Вот сидит ее Петр…
Бог мой, это ж надо так опьянеть! Наверное, просто не та стадия, нужно переходить в следующую.
Вздохнув, Лола кое-как поймала за горлышко ближайшую флягу, нацедила в бокал какой-то мутной дряни. «Ваше здоровье, Лола Брайтон, — мысленно сказала она самой себе, с отвращением принюхигаясь к клопиному запаху напитка. — И ваше тоже, мальчики… Ну, поехали. В следующую стадию, там прояснится».
— А почему, кстати, столкновения все-таки не последовало? — трезвым голосом поинтересовался Сэм. — Насколько помнится, расчеты велись крупнейшими обсерваториями мира… Что помешало?
— А кровяной колбасы так и нет, — скулил Вольфсон. — То ли у нас, в Тюрингии…
— «Поо-ме-ша-ло», — передразнил Смита Норман. — Не помешало, а помогли, початок ты маисовый. Д-думаешь, одни мы? Во Все-е-ленной? Ну, и дурак. Она была… Всегда. Вселенная! О!. А до каких пор? Пора! Самим на ноги… становиться. И — в космос!
— Дыры вертеть, — сказал Сэм, — Для жесткого ультрафиолета, первичных протонов. Чтобы половчее разрушить генетические программы, уничтожить жизнь… Даешь контакт!
Петр резко откинулся в кресле, и Лоле вдруг показалось, будто лоб у него выпачкан красной краской… Или светится?
— Где моя кровяная колбасе? — тянул Вольфсон. — В Эрфурте или Готе я давно бы уже поел и спая…
— Что-о «дыры вертеть»? — спросил Норман. — Дыры тоже надо вертеть. Как цы-ыпленок? Ты цыпленок, я цыпленок, мы цыпленки… Земля — колыбель… Кто сказал? О! Циолковский сказал. Колыбель человеческая! Но! Нельзя вечно — в колыбели… Скорлупа яйца — колыбель цыплячья, а он — н-не желает! В космос!!
— Я-а-ишшшница, — сказал Вольфсон. Петр хохотнул.
