Ему не стоило беспокоиться. Решив, что продолжение игры станет утонченной формой адских мучений, гомбариане уже заготовили список сменных игроков, выбранных из мелких преступников, чьи амбиции никогда не простирались так далеко, чтобы быть достойными удушения. Так что через некоторое время появился другой противник.
Новичок оказался субъектом с длинным лицом и несколькими подбородками. Он напоминал чрезвычайно ленивую ищейку и, похоже, был способен выговаривать едва ли три слова, а именно: «Не городи чушь». Должно быть, потребовался целый месяц, чтобы научить его перекладывать за один раз только один диск и никогда, никогда, никогда не класть большой диск на меньший. Но каким-то образом его все же научили. Игра продолжалась.
Ищейка протянул неделю. Он играл медленно и задумчиво, будто боялся наказания за ошибку. Частенько его раздражала видеокамера, которая издавала тикающие звуки в краткие, но регулярные промежутки времени. Эти звуки обозначали то короткое время, на которое их выпускали в эфир.
По причинам, известным только ему одному, Ищейка питал отвращение к тому факту, что его облик транслируется на всю планету, и к концу седьмого дня сорвался. Без всякого предупреждения он вскочил с кресла, встал перед телекамерой и проделал ряд быстрых и странных жестов. Эти жесты ничего не означали для наблюдавшего за ним Тейлора, но Бурдюк чуть не свалился со своего кресла. Стражники бросились вперед, схватили Ищейку за руки и за ноги и вынесли его из помещения.
Ищейку заменил свирепый субъект с тяжелой челюстью, который плюхнулся в кресло, посмотрел на Тейлора и пошевелил волосатыми ушами. Тейлор считал это искусством одним из своих достоинств и тут же пошевелил своими ушами в ответ. У его противника кровь бросилась в лицо.
— Эта змея-землянин передразнивает меня, — проревел он Бурдюку. — Разве я должен мириться с этим?
— Прекрати паясничать, — приказал Бурдюк.
— Я только пошевелил ушами, — ответил Тейлор.
— Это одно и то же, — заявил Бурдюк. — Ты должен воздерживаться от подобных движений и сосредоточиться на игре.
Так все и продолжалось. Диски перекладывались с колышка на колышек, час за часом, день за днем. Противники Тейлора появлялись и исчезали. Где-то в районе двухсотого дня и сам Бурдюк принялся ломать свое кресло с явным намерением развести костер посередине пола. Стражники вывели и его. Появился новый рефери. Брюхо у него было еще больше, и Тейлор немедленно окрестил его Бурдюк-Два.
Как сам Тейлор сохранил здравый рассудок, он так и не понял. Но он продолжал играть, в то время как инопланетяне ломались один за другим. Чересчур уж велика была для него ставка. И все же временами землянин просыпался в холодном поту от кошмаров, в которых он погружался в черные глубины инопланетного моря, а на шею ему был надет диск чудовищного размера. Он потерял счет дням и однажды обнаружил, что руки у него трясутся. Не добавляли ему спокойствия и раздававшиеся по ночам шум и гам. Однажды он спросил тюремщика о причине такого шума.
— Ясно, отказывался идти. Пришлось поколотить его, чтобы подчинился.
— Его игра закончена?
— Да. Этот идиот совместил пять якорей с пятью звездами. Как только он осознал, что наделал, он попытался убить своего противника. — Тюремщик покачал головой с грустным укором. — Такое поведение не приносит пользы. Таких доставляют к столбу избитыми. А если стражники разозлятся на них, то просят палача крутить помедленнее.
— Брр! — Тейлору было неприятно и думать об этом. — Удивительно, что никто не последовал моему примеру. Сейчас каждый должен знать об этой игре.
— Им не позволяют, — сказал тюремщик. — Теперь появился закон, что можно выбирать только известные гомбарианские игры.
Тюремщик неторопливо ушел. Тейлор растянулся на скамье в надежде на тихую спокойную ночь. Какая сегодня дата по земному календарю? Как долго он находится здесь? Сколько ему еще здесь оставаться? Скоро ли он утратит контроль на собой и сойдет с ума? Что с ним сделают, когда он станет слишком безумным, чтобы играть?
Частенько перед тем, как заснуть, Тейлор обдумывал план бегства. Возможно, он смог бы выбраться из тюрьмы, несмотря на решетки, бронированные двери, замки, запоры, засовы и вооруженную охрану. Следовало лишь дожидаться редкой счастливой случайности и ухватиться за нее обеими руками. Но, предположим, он выберется. Что тогда? В любом месте на этой планете он будет столь же заметен, как кенгуру на тротуарах Нью-Йорка. Если бы он смог сделаться хотя бы слегка похожим на гомбарианина, у него появился бы какой-то шанс. Но это невозможно. Ему ничего не оставалось делать, кроме как выигрывать время.
Так он и поступал. Играл и играл, с перерывами только на еду и сон. К трехсотому дню он вынужден был признать себе, что чувствует себя дряхлым стариком. К четырехсотому ему стало казаться, что он играет по крайней мере пять лет и обречен играть вечно. Четыреста двадцатый день не отличался от всех других, если не считать одного: Тейлор не подозревал, что этот день — последний.
