Ведь ревнуют только тех, кого любят? Но то, что я сделала, слишком ужасно, и я уверена, что нашему браку конец.
Праздники закончились. Скоро закончится и зима, а потом наступит время продвижения. Поменяется замок, но лица будут те же. И я буду та же — испуганная девчонка с титулом герцогини, который ей не по силам.
Свои розы Тюдоров я забросила и вернулась к поэзии. Моя книга снова оказалась у меня, и меня съедает тоска, когда я вижу в ней каракули Шелти. Ее порывистые мысли, комментарии к стихам Маргарет и Томаса, ее собственные стихи. Спросить бы у нее совета, как мне со всем этим справиться, но мы всё еще не разговариваем.
Я пробую сочинить что-то сама, но в итоге смиряюсь, что я лишь наблюдатель, а не творец. Но мои чувства рвутся наружу, и мне нужно что-то с этим сделать. И тогда я записываю несколько стихов Томаса Уайетта по памяти. И все они о любви. Маргарет указывает мне на строчки, которые я всё-таки забыла, но всё это кажется неважным.
Я пытаюсь ответить себе на вопрос — люблю ли я Генри? Но это тоже уже кажется неважным, потому что я всё испортила. И даже когда он снова приедет, у меня не хватит смелости к нему подойти. Моя беспомощность отвратительна.
Отец вернулся из Кеннингхолла и вновь принялся сражаться с Кромвелем. Когда он вызывает меня к себе, меня почти тошнит от страха. Я уверена, что он скажет, что король решил аннулировать наш с Генри брак, но вместо этого отец интересуется, как мои успехи по соблазнению мужа.
— Как прошло Рождество? Вы спали?
— Нет.
Я удивлена, что мой брак еще в силе, а отец зол, что он еще не завершен. Когда я пытаюсь сказать ему, что он требует от меня слишком много, он бьет кулаком по столу с такой силой, что слышен треск дерева.
Я впервые понимаю, что боюсь своего отца.
Он говорит, что я веду себя как Стаффорд, а не Говард. И что он не может мной гордиться. Мне страшно, что в следующий раз кулак ударит не по столу, а по моему лицу. И что Генри больше никогда со мной не заговорит.
Гринвич, май 1535 года
Я щурюсь от полуденного майского солнца, которое нещадно жарит мою кожу сквозь окна, и думаю, что зима нравится мне больше. Согреться проще, чем найти прохладу.
Двери в мои покои с грохотом распахиваются, и одна из служанок едва не получает по носу. От неожиданности я снова колю себя иголкой — этого не случалось уже давно, потому что я приноровилась шить. Я доделываю рубашку, которую позже королева отдаст беднякам.
Шелти влетает в мои комнаты как ни в чем не бывало. Как будто эти пять месяцев всё было как всегда. Она плюхается на мою кровать, словно в последний раз мы разговаривали вчера.
Я смотрю на нее с недоумением и нескрываемой радостью, а она лишь разводит руками.
— Да сколько можно уже, Ваша Светлость! Мне надоело!
Я несколько секунд хлопаю глазами, а потом подлетаю к подруге, чтобы задушить ее в объятиях.
— Пощадите, герцогиня, — хрипит Шелти.
— И не подумаю, — смеюсь я.
От нее пахнет свежестью. Под моими руками шелестит ткань ее нового платья — оно гораздо роскошнее, чем всё то, что она носила раньше. Но я не буду спрашивать, откуда у нее взялись деньги на эту красоту. Я и так знаю, что это король.
Шелти выдержала удар, который оказался не по силам Мадж. Всё то время, пока король оказывал ей внимание, она оставалась при дворе. Ее не смущали колкости и зависть других фрейлин, не страшен был гнев королевы, который та, впрочем, не проявляла на людях. Анна даже позволила Шелти прислуживать себе, как раньше. Мне показалось, что они заключили соглашение и договорились делить короля поровну.
В последние недели мое негодование из-за поступка Шелти окончательно сошло на нет. В конце концов, мало кто способен отказать королю, и если даже королева не изжила ее со свету, то как я могу ей указывать, что делать. Это ее жизнь и ее репутация — пусть топчет их, как хочет.
Но все еще не забыла ее слова про Генри. О том, что она может его увести.
Сначала это придавливало мою душу огромным черным валуном, который невозможно было сдвинуть с места. Его нельзя было обойти и разбить на части. Но со временем валун превратился в булыжник, а сейчас и вовсе ужался до размеров маленького острого камешка, который можно обхватить пальцами и выбросить в реку.
Я не выбросила его. Просто запрятала подальше. Я знаю, что он где-то есть, но он больше не мозолит мне глаза.
— Шьешь рубашки мужу? — спрашивает Шелти, выпутываясь из моих объятий.
— Беднякам.
— А, ну да. Мы все их шьем. Анна так усердно заботится о бедняках, будто это поможет отмолить ее грехи.
Мне не нравится, что Шелти начала наше примирение с таких заявлений.
— Это ее долг как королевы, — напоминаю ей я.
Шелти подошла к моему столу и покрутила в руках незаконченную рубашку. Мне кажется, я вижу на ее лице тщательно скрываемую печаль.
— Мэри, — говорит она. — А как бы ты себя чувствовала, если бы из-за тебя кого-то бросили в тюрьму или казнили? Просто за слова против тебя?
