— Он каждый день хочет чего-то нового. То горел Ирландией, то принцессами. Хотел даже поженить нас с Марией.
Мы одновременно морщимся от отвращения.
— Я для него не человек, а вещь! И он всё время ищет, как бы еще эту вещь еще украсить, чтобы не было заметно одного маленького изъяна.
Его руки сжимаются в кулаки. Он бросает гневный взгляд в сторону выхода, как будто там все еще стоит мой брат и требует, чтобы Генри начал сам распоряжаться своей жизнь.
Я беру его лицо в свои ладони и заставляю взглянуть на меня.
— Он не может делать вид, что мы не женаты. Он был на нашей свадьбе.
— Он и на своей свадьбе с Екатериной был.
Генри тяжело дышит, и я чувствую жар от его дыхания на своем лице. Мы молча смотрим друг другу в глаза. Кажется, еще немного, и его гнев превратится в страсть. Я вижу это в его взгляде. Чувствую в своем теле. Стоит мне придвинуться ближе, и мы завершим наш брак прямо здесь. Хочется снять с него рубашку и почувствовать его кожу под своими руками.
Нужно сделать шаг назад. Я пытаюсь, но он хватает меня за талию и рывком прижимает к себе.
— Давай сегодня, — шепчет он. — Я разгоню слуг. Останусь один.
Его дыхание обжигает. Я запрокидываю голову и чувствую его губы на своей шее. Хочется согласиться и прийти к нему вечером, но я уворачиваюсь, чтобы остановить его поцелуи.
— Я не хочу с тобой спать назло королю. Это будет политика, а не любовь.
Его глаза вспыхивают, когда я произношу последнее слово, и он целует меня так жадно и отчаянно, что у меня подкашиваются ноги. Я запускаю пальцы в его волосы, а он прижимает меня еще крепче.
— Приезжай в Шотландию, — бормочет он, касаясь своими губами моих. — Когда мы там устроимся.
Я отстраняюсь и удивленно смотрю на него.
— Предлагаешь мне сбежать?
— Ну да, — улыбается он. — Ты могла бы переодеться мальчиком. Представь, какое приключение!
— О да, — смеюсь я. — По дороге подружусь с бандой Робин Гуда.
— Мэри, я серьезно, — говорит Генри, и больше не улыбается. — Приезжай. Мы просто скажем, что женаты. Там никому нет дела до запрета отца. Будем жить в одних покоях. Спать в одной постели.
— Мы будем вынуждены, — улыбаюсь я. — Маргарет говорила, в Шотландии ужасно холодно.
— Я тебя согрею.
Я печально улыбаюсь и обнимаю его. Упираюсь носом в его шею. Чувствую его пульс и прерывистое дыхание. Это похоже на мечту. Убежать, чтобы быть вместе. Как леди Бразертон, которая в ночи пересекла Ла-Манш, чтобы быть со своим рыцарем. Во мне же течет капля ее крови, так?
— Я не могу, — шепчу я.
— Я знаю, — тихо отвечает Генри.
Гринвич, апрель 1536 года
В середине весны двор делает вид, что вернулся к привычной жизни. На самом деле все замерли в тревожном ожидании перемен. Маятник, который долгое время был на стороне Болейнов, качнулся в другую сторону. Все понимают, что вскоре что-то непременно должно произойти. Дни Анны в качестве королевы сочтены. Все уверены, что нас ждет еще одно Великое дело короля, новое аннулирование. Теперь, когда умерла Екатерина, ничто не мешает ему отказаться от Анны. Раньше мешала гордость.
Я вижу в этом удивительную иронию. Забавно, когда оказывается, что злейший враг на самом деле был твоим самым надежным доспехом, защищавшим от всех бед. Оплотом, на котором держался твой мир.
Генри переехал в Сент-Джеймс, дворец из красного кирпича, построенный на месте бывшего лепрозория. Из Уайтхолла до него, при желании, можно было бы добраться пешком, и несколько раз мне казалось, что я и правда уже готова надеть мужской костюм и в ночи пробраться к мужу, чтобы тайно завершить наш брак.
Нет, в такую маскировку никто не поверит. А в своей обычной одежде я не могу расхаживать одна по улицам Лондона. Я не мальчик. Не могу распоряжаться собой, как мне вздумается. Должна оглядываться на отца, мужа, брата. Короля.
Сейчас мы в Гринвиче, и отсюда до Сент-Джеймса придется скакать на лошади или плыть на барже, и это точно привлекло бы внимание. Так что я занимаюсь своим обычным делом — сижу и жду, когда Генри приедет. Перед его отъездом в Шотландию мы еще точно увидимся, хотя бы один раз. В Гринвиче пройдет собрание Ордена Подвязки, и он должен его посетить.
Когда погода проясняется, и я провожу больше времени на улице. Иду в сад, где пахнет скошенной травой и цветами. Смотрю на птиц, которые прыгают с ветки на ветку и говорят друг с другом о чем-то, что людям недоступно.
Я закрываю глаза и слушаю. Это звуки весны. Ясной и зеленой, обещающей свет и надежду. Мне кажется, что птицы говорят о свободе и смеются над людьми, которые зачем-то придумали себе столько глупых правил и тратят все силы, чтобы их соблюдать.
— Ваша Светлость.
Я вскрикиваю от неожиданности. Распахиваю глаза и резко поворачиваюсь в сторону. Рядом стоит Кромвель.
— Прошу прощения, что напугал вас, Ваша Светлость, — говорит он.
Его голос такой скрипучий, словно он наглотался песка.
— Мастер-секретарь, — приветствую я его, надеясь, что не запуталась в его званиях. Он у нас теперь и канцлер, и секретарь, разве что еще не хранитель Малой печати. — Боюсь, я погрузилась в свои мысли и не заметила вас.
