Если бы муж и жена были одним целым, я бы никогда не вышла из этой комнаты. Не забрала бы резную шкатулку и серебряное блюдо. Не соврала бы слуге у двери, что герцог спит.
У меня не хватило бы сил найти Гарри и заставить его помогать мне. Нужно исполнить последнюю волю мужа. Быстрее. Пока отец не проснулся. Обчистить Сент-Джеймс и покинуть Лондон. Уехать обратно в Норфолк. В Кеннингхолл.
Если бы Анна была права, я бы осталась лежать там вечно. Рядом с ним. Не открыла бы глаза, не отпустила бы его руку. По какой-то нелепой причине я дышу, а мой муж — не может. Это всё, что меня заботит.
Почему я способна дышать, когда он не может?
Остальное не важно. Звезды не важны.
Больше ничего не имеет значения.
Норфолк, июль 1536 года
Я представляла огромную толпу в Вестминстерском аббатстве. Герцоги и графы, бароны и епископы, лорды и сэры, все, и даже Кромвель, склоняют головы перед Генри Фицроем, королевским сыном. Архиепископ Кранмер распевает хвалебную речь у роскошно украшенной гробницы.
Но вместо Вестминстера будет Тетфорд. Здесь, в Норфолке. Отец привозит тело в простом свинцовом гробу. В закрытой телеге, набитой соломой.
Король не хочет пышности. Хочет сделать всё тайно. Хочет сделать вид, что не было никакого сына.
Не было титулов. Почестей. Ожиданий. Не было почти-королевского двора и разговоров об Ирландии. Он хочет сделать вид, что никогда не относился к своему бастарду, как к принцу. Он ждет настоящих сыновей.
Нет вереницы скорбящих. Ни его отца, ни матери, ни одной из сестер. Только двое угрюмых мужчин, одетых в зеленое, следуют за гробом на расстоянии. Как будто оттуда всё еще исходит зараза.
Гарри едет верхом на любимой лошади Генри, черной джанет, которую он оставил ему по завещанию вместе с богатым седлом и бархатной упряжью. Лицо брата пустое. Нет эмоций. Нет слов. Нет чувств. И у меня тоже нет.
Каменный пол часовни звенит под сапогами отца, когда он ведет меня к алтарю. Я слышу, как снаружи задувает холодный и резкий ветер, даром что сейчас июль. Это мрачное место, где хоронят Говардов, совсем не похоже на яркую часовню Хэмптон-Корта. Мне не четырнадцать, а семнадцать. Я не невеста, а вдова.
Я не слышу, что говорит священник, потому что это не важно. Я совершаю все обряды, становлюсь на колени, произношу молитвы, но это всё не имеет значения. Нет нужды молиться за упокой его души. Она и так упокоилась. Небеса его приняли, и теперь он счастлив. Защищен от всех бед, и может дышать.
А я здесь. Смотрю на свинец и камень, в которые заключено его тело. Пытаюсь представить то, что внутри, но у меня не получается. Вместо худого, изможденного лица перед моими глазами его настоящее лицо. Красивое. С ребяческой улыбкой и бледно-голубыми глазами. Разведенные в стороны руки. Широкая спина и гладкая кожа. Густые рыжие волосы.
Я выхожу из часовни под руку с отцом, и оставляю Генри там. Одного. Но я знаю, что, когда придет время, он будет ждать меня.
Кеннингхолл, август 1536 года
Кеннингхолл продувается всеми ветрами, которые тянутся с севера и завывают в камнях. Серость и холод — вот всё, что у меня осталось. Я чувствую себя настолько далекой от всего, что было за последние три года, что мне кажется, будто мне это приснилось.
Я едва могу поверить, что он и правда у меня был. Говорил со мной. Целовал меня.
Тюки с его вещами стоят не разобранные, потому что я боюсь к ним прикасаться. Боюсь, что сойду с ума, когда вдохну его запах, который всё еще хранят богато расшитые камзолы и дублеты. Я сметала их в его гардеробной, как безумная. Однажды мне нужно будет всё это продать, но это будет после.
Если будущее наступит.
Гарри заперся у себя в комнате и выползает оттуда, только чтобы взять еще вина. Он разучился говорить и может лишь отчаянно мычать. Никого к себе не подпускает, кроме Фрэнсис. Я почти ощущаю укол стыда, потому что мне кажется, что масштаб его горя как-то…больше? После похорон он утонул в слезах, а у меня их нет.
У меня ничего нет. Всё, что было, похоронено в Тетфорде.
Все поместья Генри вернутся короне. А мне прислали три ложки — две серебряные и одну позолоченную, — за три года совместной жизни.
За три раза, что мы были вместе. Как муж и жена.
Об этом никто не знает. Официально наш брак так и остался незавершенным.
Отец мечется по Кеннингхоллу, как лев по слишком тесной клетке. Король снова недоволен. Передумал. Теперь ему кажется, что его сын заслуживал Вестминстера, а не тех скромных почестей, что мы ему оказали.
— Он готов отправить меня в Тауэр, посадить в темницу к братцу! — рычит отец, а я не сразу понимаю, про какого братца речь.
Я совсем забыла, что Маргарет и Томас еще в Тауэре, но во мне нет ничего, что позволит за них переживать.
Отец кричит слугам, чтобы те принесли ему бумагу и чернила, и яростно пишет письмо прямо за обеденным столом в небольшом зале. Я сижу в кресле, подальше от окна. Кутаюсь в меховое покрывало и смотрю, как отец трет глаза, пытаясь придумать, что бы такого еще написать, чтобы король смилостивился.
— Мэри, ты с ним спала? — спрашивает он, не глядя на меня.
