Здесь тихо. Даже птиц не слышно. И ветра не слышно. Как будто весь мир затаил дыхание в ожидании чуда. Или траура.
Привратники в сине-желтых ливреях не успевают меня поймать, когда я прохожу мимо сторожки. Не могут меня догнать, когда я забегаю в дворец. Только камергер Генри, когда видит меня, преграждает мне дорогу. Я пытаюсь обойти его, но он почти танцует, чтобы меня удержать.
— Пустите, я должна его увидеть.
— Его Светлости нужен покой.
— Ему нужно увидеть меня.
— Герцог с врачами.
— Прекрасно. Они ответят на мои вопросы.
Я протискиваюсь вперед, пока он думает, что мне еще сказать. Иду так быстро и уверенно, как могу. Смотрю прямо перед собой и вижу замешательство на лицах двух слуг в конце зала — они не знают, как себя вести, но мне только это и нужно.
Я герцогиня Ричмонд и Сомерсет. Они не могут меня остановить.
Последнее препятствие у самой его двери. Мужчина со светлой бородкой в тюдоровской ливрее смотрит на меня бесстрастно, когда я подхожу к нему вплотную.
— Я требую встречи с мужем.
Это не желание. Не просьба. Но мужчина не двигается, и даже ничего не говорит.
— Я требую встречи с мужем! — повторяю я громче.
— Я не должен никого пускать, кроме врачей.
— Это приказ.
— Герцог сам приказал никого, кроме врачей, не пускать. Прошу простить, Ваша Светлость, но его распоряжение превыше вашего.
Решимость, которая привела меня сюда, отступает. Ну конечно. Я могу быть самой знатной женщиной Англии, первой, после королевы, но воля мужчины сильнее. Мой приказ — ничто против приказа моего мужа.
А потом я слышу, как он кашляет.
Этот звук страшнее всего, что я слышала раньше. Протяжный, болезненный, повторяющийся снова и снова, мокрый кашель и оглушительный хрип на каждом новом вдохе. Я поднимаю глаза на человека короля. Нужно поймать его взгляд.
— Пожалуйста.
Я готова вцепиться в его ливрею. Расцарапать ему лицо. Или встать на колени. Он отводит глаза, но мне кажется, в них что-то промелькнуло. Из-за двери снова этот звук. Еще один приступ. Когда привратник переводит глаза на меня, я вижу в них горечь вперемешку с сочувствием.
— Пожалуйста, — повторяю я.
Он колеблется. Но потом все-таки делает шаг в сторону и смотрит прямо перед собой. Как будто меня здесь нет и перед ним пустое место, а значит он не нарушает никаких приказов.
Я тяну руку и тихо открываю дверь.
Здесь темно. На всех окнах плотно задернуты шторы, и тусклый свет исходит только от широкого камина в углу. Ко мне липнет влажный удушливый воздух. Такой густой, что, кажется, его можно потрогать рукой. Пахнет потом, но это не здоровый пот от игры в теннис. Это запах болезни. Страха. И к нему примешан запах крови.
У постели сидит врач и пытается вытравить заразу из тела моего мужа. Кровь стекает в металлический таз рядом с кроватью, пока Генри, серый и вялый, лежит под бархатным покрывалом, протянув одну руку в сторону.
Будто ждет распятия.
Мне становится жутко. Кажется, что нас комнате не трое, а четверо, и четвертый — это Смерть. Я стараюсь унять стыд, когда понимаю, что мне хочется убежать. Не сталкиваться с болезнью лицом к лицу. Но я должна остаться. Сделать шаг к его постели. А потом еще один. Пока он не поймет, что я здесь.
Врач первым слышит шелест моих юбок и оборачивается на звук. Генри крутит головой, чтобы посмотреть, кто пришел, и, когда, мы встречаемся взглядами, я вижу страх в его глазах. Настоящий.
— Нет.
Я едва разбираю слово, которое он произнес, но вижу, как шевелятся его губы. Высохшие. Изломанные. Покрытые глубокими трещинами. Он облизывает их, прежде чем сказать:
— Не надо.
— Ваша Светлость, — говорит врач, поднимаясь ко мне навстречу. — Герцог нуждается в покое.
— Что с моим мужем?
— Давайте выйдем, и я всё вам расскажу.
— Говорите здесь или уходите.
— Герцог хочет побыть один и…
— Вон.
— Ваша…
— Оставьте нас немедленно.
Врач сомневается. Поворачивается к Генри, но тот не смотрит на него. Я перевожу взгляд на таз с кровью у кровати. Доктор видит, как я смотрю, и прикрывает его тряпкой. Потом собирает свои инструменты и молча уходит, закрыв за собой дверь.
— Уйди, — шепчет Генри, глядя в пространство. — Не хочу, чтобы ты меня таким видела.
Он отворачивается. Его мокрые волосы зачесаны назад. Лицо похоже на череп, обтянутый кожей. Глаза, широко распахнутые и испуганные, ввалились в темные глазницы. Руки такие тонкие, что, кажется, их можно сломать, как ветку.
Прошел всего месяц. Один месяц, а он перестал быть похожим на себя. Но это всё еще он.
Мне страшно, но я проглатываю страх. Делаю еще шаг. Я беру его руку и не отпускаю, когда он вздрагивает и пытается ее одернуть. Наклоняюсь и целую его в лоб, и тогда он, наконец, поднимает ко мне глаза.
— Я останусь. В наших клятвах про болезнь тоже было, помнишь?
Он открывает рот, чтобы возразить, но я забираюсь на кровать и ложусь рядом с ним. Осторожно кладу голову ему на плечо и пытаюсь почувствовать прежний запах, который давал мне покой.
