Дервиш хотел кинуться ему на помощь, но конь его тоже взбесился, заплясал на месте, попятился назад, потом взвился на дыбы и, выпучив глаза, рванулся как безумный и помчался в поле. Подкидывая дервиша в воздух, роняя изо рта пену, одичав от ужаса, скакал он через рытвины и кусты. Но скинуть дервиша ему не удалось.
Ага с трудом встал на ноги, выплюнул пыль, набившуюся в рот, и злобно выругался.
Потом он оглянулся. Дорога напоминала поле сражения: кони бились в предсмертных судорогах, земля была усеяна ранеными и мертвыми солдатами. На месте повозки — пустота. В воздухе расплывалось широкое коричневое облако дыма — вот во что превратилась повозка.
Конь вельможного турка убежал, и горбоносый ага растерялся, не зная, что ему делать. Наконец он, прихрамывая, поплелся к своим солдатам.
Сипахи разметало взрывом, и они, как мешки, валялись в пыли. Из ушей, изо рта и носа у них текла кровь.
Увидев, что ни один солдат не шелохнется, ага сел у канавы и тупо уставился в одну точку, прислушиваясь к раздававшемуся кругом колокольному звону. Никаких колоколов тут не было и в помине — просто у него звенело в ушах.
Таким глухим тетерей и застал его дервиш, когда вернулся полчаса спустя на взмыленном, одичавшем коне.
Он привязал дрожащего коня к придорожному буку и поспешно подошел к аге.
— Что с тобой, господин?
Ага замотал головой.
— Ничего.
— Ты, может быть, ушибся? Что у тебя болит?
— Зад.
— Благословен аллах, спасший тебя от опасности!
— Благословен аллах! — машинально повторял ага.
Дервиш обошел по очереди всех коней, валявшихся на дороге и возле дороги. Некоторых попытался поставить на ноги, но куда там! Даже тех, что были еще живы, вконец покалечило, и они годились только в пищу воронью.
Он вернулся к аге.
— Господин, ты можешь встать? Дай я помогу тебе.
Ага, охая, потирал ноги, колени.
— Я отомщу! Жестоко отомщу! Да, но откуда же мне взять коней и солдат? — спросил он, тупо уставившись на дервиша.
— Должно быть, эти проклятые поскакали в Стамбул. Там мы их найдем, — рассудил дервиш.
Ага поднялся с трудом. Застонал. Ощупал свой зад.
— Иди сюда. Помоги мне сесть в седло и веди коня на постоялый двор. Поступай ко мне в слуги — ты лихой наездник.
Дервиш, опешив, взглянул на него.
— В слуги? — Но потом, покорно склонив голову, сказал: — Как прикажешь.
— А как тебя зовут?
— Юмурджак.
Пятеро всадников-венгров умчались далеко вперед по константинопольской дороге.
Кони остервенели от взрыва и летели как вихрь. В бешеной скачке один опережал другого, и прохожие сторонились уже издали, не понимая, что происходит: спасаются всадники от погони или просто скачут наперегонки.
Но как очутилась здесь Эва Цецеи?
Когда она накануне своей свадьбы встретилась с Гергеем, в ней окрепло прежнее чувство неразрывной близости с ним. Она всегда глубоко любила его, но со всех сторон на нее оказывали давление, и она не могла больше сопротивляться. У Гергея ни дома, ни земли, он гол как сокол, живет у своего опекуна. Они не могли даже переписываться, и Эва уже начала было покоряться своей судьбе.
Но появление Гергея сокрушило все доводы родителей и королевы.
— Глас сердца — глас божий! — сказала Эва Гергею. — Если ты найдешь хоть какую-нибудь лачужку, где нам можно было бы укрыться от дождя, мне во сто раз лучше будет там с тобой, чем в золоченых палатах с немилым.
Они бежали через покрытые снегом дялуйские горы, и лучи утреннего солнца озарили их уже возле Араньоша[44].
Лес оделся бледной зеленью весенней листвы. Повсюду цвели фиалки, а в долине желтели гусиные лапки, одуванчики и лютики. Воздух был пропитан целительным запахом сосен.
— Только теперь я понял, почему эту речку называют Араньош, — сказал Гергей. — Смотри, Эва, берега точно золотом усыпаны… Да что с тобой, ангел мой? Что ты задумалась? О чем печалишься?
Эва грустно улыбнулась.
— Да все тревожно мне. Девушка, а поступила не по закону!
Гергей взглянул на нее.
— Полно тебе…
— Нынче ты радуешься, что я послушалась веления сердца, но вот пройдут годы, мы состаримся, и ты припомнишь, что увел меня не из церкви, а просто из комнаты, где мы ужинали…
Мекчеи скакал впереди с румынским крестьянином, который вел их по горной дороге. Гергей с Эвой ехали на конях рядышком.
— Ты очень молод, — продолжала Эва, — и ни один священник на свете не согласится обвенчать нас.
Гергей, став серьезным, покачал головой.
— Эва, разве ты не считала меня всегда своим братом? Разве не то же самое чувствуешь ты и сейчас? Печалишься, что не было священника? Неужто ты не веришь мне? Так знай: пока мы не обвенчаемся, я буду беречь тебя пуще твоего белокрылого ангела-хранителя. Хочешь, я даже за руку тебя не возьму, не коснусь поцелуем твоего личика, пока священник нас не благословит?
Эва улыбнулась.
— Возьми меня за руку — она твоя. Поцелуй мое лицо — оно твое. — И она протянула ему руку, приблизила к его губам свое лицо.
— Как ты напугала меня! — с облегчением вздохнул Гергей. — Это в тебе катехизис заговорил. Я тоже папист, но мой наставник учил меня познавать бога не по катехизису, а по звездам небесным.
— Кто? Отец Габор?
