Мы долго и тщательно готовились к постановке «Прекрасной Елены» с новыми, чисто рейнгардовскими трюками. Елену-Пионтковскую выносили в паланкине чернокожие рабы, и это не были статисты, вымазанные сажею, а настоящие колоссального роста негры и нубийцы. Агамемнон выезжал на ослике, а Менелая-Полонского вносил на сцену турецкий грузчик-«хамал». Если прибавить к этому два оркестра музыки, кордебалет и хор, оригинальную постановку, действие в публике, при эффектном освещении прожекторов, красочность костюмов, то будет понятен ошеломляющий успех «Прекрасной Елены». Это был наш последний луч солнца, погасший в густых, зловещих тучах, скопившихся над нашими головами.
Нашей тяжелой, надгробной плитою оказался прозаический подоходный налог. Турецкие чиновники, ведающие налогами, пользовавшиеся ежедневным нашим широким гостеприимством, все время уверяли нас, что подоходный налог – лишь буква закона, не более, и что нам платить в турецкую казну ничего не придется – они, чиновники, позаботятся об этом. Мы легкомысленно верили им.
И вот в одно скверное утро я получил повестку с требованием в кратчайший срок уплатить подоходный налог в размере 5000 турецких лир! За неплатеж – изволь садиться в тюрьму! Чудесный народ турки, но ужасны их тюрьмы. Перспектива очутиться в одном из этих клоповников не прельщала меня нисколько, а внести 5000 лир было для меня такой же физической невозможностью, как, скажем, проглотить великолепную мечеть Айя-София.
Надо было выбирать что-то среднее между этими двумя крайностями. Я решил стремительно покинуть берега Босфора, дабы ускользнуть от ничуть не заслуженной мною тюрьмы. А то, что турецкая казна не получит подоходного налога с меня, русского беженца и греческого подданного, – право же, в этом грех небольшой для меня и еще меньший для казны. Да, кстати, мое греческое подданство усугубило бы мои тюремные страдания, ибо, как известно, турки особенной нежности к грекам не питали и не питают.
Итак, жребий брошен!
В полдень я еще завтракал у Токатлиана в обществе моих друзей и знакомых, а в час дня был уже на борту итальянского парохода «Клеопатра» и был забронирован экстерриториальностью. Мои чемоданы отправлены были еще с вечера на пароход.
Иза Кремер, вынудившая Морфесси бегством скрываться из Константинополя, была талантливой артисткой и незаурядной женщиной. Судьба ее заслуживает отдельного рассказа.
Иза Яковлевна Кремер родилась в Бессарабии. Позднее семья перебралась в Одессу. Не обладая солидным достатком, ее «бедные и не очень грамотные родители» сумели разглядеть в дочери явные способности к пению и отправили юную девушку учиться вокалу в Италию. Вернувшись в конце 1911 года на родину, зимой 1912-го юная актриса дебютирует на сцене. Но подлинный успех пришел лишь несколько лет спустя, с уходом из оперного театра и началом сольной карьеры на эстраде. Она прославилась как исполнительница легких жанровых вещиц – «музыкальных улыбок». Ее творчество перекликается с «печальными песенками» Вертинского. Подобно Александру Николаевичу Иза Кремер часто являлась и автором исполняемых шансонеток, а иногда просто переводила французские, итальянские, испанские куплеты на русский язык. Даже манера исполнения была у них в чем-то схожа.
Бурные овации и восторженные крики поклонников потонули в раскатах выстрелов «Авроры» – в 1920 году певица вместе с мужем отплыла в Константинополь.
«Почему Кремер покинула родину? – задается вопросом известный советский импресарио И. Нежный. – Для меня такой шаг явился неожиданностью. Мне известно, что она сочувственно встретила революцию, симпатизировала новой власти. Когда в город вошли красные, Иза Кремер охотно и довольно часто выступала в клубе военной комендатуры. Больше того, она привлекала к бесплатным концертам Надежду Плевицкую и других известных актеров и актрис.
…Потом, когда Одессу снова заняли белогвардейцы и интервенты, они припомнили Изе Кремер ее общение с красными. На первом же концерте, как только она вышла на эстраду, из зала раздались выкрики: “Комендантская певичка!”,
“Ей место в контрразведке!” Но вся остальная публика буквально обрушилась на белых хулиганов и заставила их замолчать. Не посмели принять против певицы и репрессивные меры – слишком велика была ее популярность.
А Кремер не испугалась. В самый разгар белого террора, когда людей по малейшему подозрению хватали и расстреливали прямо на улицах, она совершила смелый и самоотверженный поступок. Однажды Иза Яковлевна встретилась на улице с бывшим красным военным комендантом города и порта Сановичем.
