— Больше некому, — ради такого Рашид Канн даже поднялся и по-отечески водрузил руку ему на плечо. — Если не ты, то кто? Разве ты не желаешь мира, гармонии, процветания прозябающим под властью Гильдии, или в темноте неведения, народам. Представь глаза родителей, детей которых, как скотину, покупают и продают на рынках, разгляди тысячи несчастных, заживо гниющих на галерах, испытай лишения, вместе с отверженными, уходящими с насиженных мест только потому, что они не желают поклоняться новым богам. Представь это, и скажи им, что ты можешь изменить все это, можешь, но… боишься, не хочешь.
— Я не…
— Говорил и повторю — сделай, сделай не ради Повстанцев, не против Гильдии, сделай ради них: отцов, теряющих семьи, матерей, хоронящих детей, детей разуверившихся в собственном будущем; покажи им, что и оно — страшное будущее может быть лучше, много, в сотни раз лучше, чем можно представить в самых смелых грезах! Так уж получилось — ты, только ты, не кто другой способен изменить этот мир к лучшему. Поверь, если бы я мог, если бы только, хоть как-то, хоть на йоту помочь, подставить плечо, заменить собой… Увы — это твой груз, твоя ноша, твое решение. Бывают моменты, когда необходимо наступить на горло собственному страху, чувству самосохранения, чтобы сказать: «Я должен!»
— … - слишком разителен оказался переход от пленника Повстанцев к спасителю мира. — Я… я подумаю. Можно?
Рашид Канн устало вздохнул.
— Конечно можно. Я, мы не можем настаивать. Это — твоя жизнь и твое решение. Думай. Я завел этот разговор, потому что сегодня наш последний вечер.
— Почему? — он поверил в порядочность Повстанцев, но сердце все равно боязливо дернулось.
— Завтра тебя освободят, переправят на планету с Проходами, ты сможешь вернуться.
— Домой?
— Тебе решать, где дом. Подумай над моими словами. Сегодня, завтра, неделю. У тебя есть, будет время, у тебя, но не у тех, кто не сегодня, не завтра, а еще вчера нуждался в спасении!
Непроницаемый занавес, чернота промежутка сменилась блеском декораций реального мира.
— Стой!
— Не двигаться!
Комната. До боли знакомый зал с почти родными нишами Проходов.
— Руки за голову!
— Медленно, чтобы мы видели!
Стандартное приветствие, до той же боли родные, опаленные на краях дула бластеров. Черные, одно нажатие и непроницаемая завеса опустится навсегда.
Медленно, как и просили, Трегарт сложил ладони на затылке и… широко улыбнулся.
Дома!
— Гляди, гляди, лыбится!
Не сговариваясь, бравые вояки отступили.
— Может, пальнем?
— Я те пальну!
— Разок, для острастки?..
Не дожидаясь победы фракции палильщиков, Дункан прервал спор.
— Доложите начальству — Прыгун Дункан Трегарт вернулся.
Мохнатолицый капитан в, наверняка, шитой на заказ — по объемному брюшку — униформе, забубнил в переговорное устройство.
— У нас проникновение, незаконное, говорит, из наших, назвался Дунканом Трегартом.
Ответ поглотил серый мех обильных растительностью ушей.
Температура была не очень низкая — минус пять, возможно, выше, но ветер, сильный ветер, пронизывал до костей, с легкостью преодолевая непрочные преграды одежды, кожи и подрагивающего мяса.
Рашид Канн плотнее запахнул и без того лишенную щелочек меховую накидку. Словно в зеркале, Дункан повторил движение Повстанца. Помогло слабо. Другой Повстанец — безусый паренек у седой скалы пытался совместить несовместимое — не высовывать из шубы озябшие руки и активировать Проход.
— Отсюда попадешь на планету Калию, — дабы не перекрикивать ветер, Канн приблизил лицо вплотную к Дункану. — Там теплее, даже жарко, — оба поежились, — Проход отыщешь в расселине, идти прямо в сторону гор, шагов сто. Единственное неудобство — активируется он только ночью, что-то связанное с солнечными бурями. Из Калии перенесешься на Ворту, там маленькая такая комнатка, смело шагай в правую от двери стену. Окажешься на Гнненте. Ну а там уж, сориентируешься.
Дункан кивнул.
До последней минуты, до того, как оказался в этом, пронизывающем мире, Трегарту не верилось, что Повстанцы его отпустят.
Он — агент враждебной организации, значит тоже — враг! И вдруг — такое благородство…
Впрочем, и сейчас… кто знает, куда ведет открываемый Проход? Успокаивало одно — для его уничтожения можно было придумать более простой способ.
Они сбежались, спустились, сбились: свободные от заданий агенты, любопытствующие охранники, боевики из группы Леваша и сам синекожий командир, взволнованная Председатель, трясущиеся то ли от возбуждения, то ли от старости члены Совета и даже глава службы безопасности — Гмем Канн.
Одним словом — все.
— Молодец!
— С возвращением!
Дункана хлопали по плечам и спине, некоторые, зачем-то, гладили по голове.
— Герой!
— Кто герой?
— Он — герой!
— Почему?
— Добыл Карту Пути!
— А-а-а.
Улыбаясь и не успевая отвечать на приветствия, он пожимал десятки, сотни рук, клешней, щупалец, норовя и себе кого-нибудь стукнуть.
— Качать, качать героя!
По счастью, ввиду низкого потолка, призыв не нашел должного отклика в массах.
По счастью, эти самые массы удовлетворились постукиванием, поглаживанием, пожиманием.
