Скудоусый мальчишка — точь в точь Повстанец с холодной планеты, протолкался в первые ряды.
— Меня зовут Руслан Шамраев, я хочу быть похожим на вас!
— Ага, — он пожал маленькую ручку, подумал, и потрепал парня по вихрастой макушке.
Любовь, восхищение, ликование толпы ощущалось физически. В этом можно было купаться, если бы… порою не было больно. Некоторые стукуны не особенно церемонились. Значица, чем крепче огреть — герою оно приятнее!
Наконец, не без помощи Джала Леваша со товарищи, толпу организовали в живой коридор.
По нему, по тоннелю из радостных лиц, шатаясь от особенно ощутимых проявлений восхищения, Дункан двинулся к выходу.
Медленно, но зато верно.
Что-то мешало… чей-то взгляд буравил переносицу… Дункан оторвал глаза от счастливых стен. В конце, почти у самой двери, одиноко стояла она — Орта!
Трегарт, в очередной раз, вслед за Рашидом, поправил накидку, и в очередной раз это не принесло существенных изменений.
— Подумай над моими словами, — нащупав под накидкой ладонь Дункана, Повстанец вложил в нее бумажный пакет.
— Что это?
— Распечатаешь потом, когда окажешься достаточно далеко.
— Подарок? Не бомба, случайно?
Рашид Канн позволил вымучить легкую улыбку.
— Вспомни наш разговор, и ты все поймешь.
Волосы пахли медом, кожа — розой. «Я словно пчелка», — выскочило сравнение. Трегарт даже слегка опешил — в такой момент и думать о чем-то еще.
— Я так боялась, боялась больше не увидеть тебя.
Глаза девушки сияли. От счастья и от наполняющих их слез.
— Я молилась…
«Вот уж воистину странно — молящаяся богиня…» — Дункан помотал головой. Что с ним? Откуда? Он должен быть счастлив! Он должен наслаждаться, пусть всего лишь моментом. Ради этого момента, он шагнул в скалу на планете Порта (тебя толкнули — тут же подсказал внутренний трезвенник), терпел лишения на галере Флостеров, рисковал рассудком, вверяя себя в лапы Телепата, а потом и жизнью во вселенной Орт.
Заглушая внутреннего ханжу, Трегарт крепче обнял девушку, зарываясь в медвяные волосы…
Сверток, проклятый сверток во внутреннем кармане — прощальный подарок Рашид Канна.
Сквозь непрочный барьер обертки, сквозь ткань, он жег кожу.
Дункан развернул пакет на следующей же остановке. Планета Калия, утро, а значит до работоспособности Прохода еще целый день.
Серая бечевка с премилым бантиком. Он долго провозился с ним, с этим узлом. Руки дрожали, потные пальцы то и дело соскальзывали с переплетений волокон.
Потеряв терпение, он просто перегрыз веревку, зубами, чувствуя себя волком, отгрызающим попавшую в капкан лапу.
Бумага обертки противно шелестела.
Капкан сжимался.
У него на ладони, на белой целлюлозной подстилке, оттеняющей блестящие грани, лежал… Камень Перемещения!
Капкан захлопнулся.
Не большой, но достаточный, чтобы перенести его — Дункана Трегарта.
Это же большая ценность, для чего, зачем его дали?!
Позади Орты проступила довольная физиономия Д'арно. С их последней встречи, Вольный Прыгун осунулся: четче обозначились скулы, под глазами залегли темные дуги.
— Чертяка, живой!
Д'арно сгреб Дункана в стальные объятия.
— Живой, живой! — как заклинание повторял вольный.
Триумф возвращения, радость встречи, для Дункана все ушло на второй план.
Камень, проклятый Камень, кислотой, каленым железом жег плоть.
Безногий гуманоид на деревянной тележке задрал к небу обрубки рук.
— Слава!
Существо без возраста и расы, с лицом обезображенным шрамами прошуршало безгубым ртом:
— Слава!
Из щелей глаз, бороздя горы рубцов, капали слезы.
Ребенок, покрытый сочащимися язвами.
Старик, чья плоть отваливалась кусками.
Женщина, поддерживающая окровавленное чрево…
— Слава!
— Слава!
— Благослови!
— Не оставляй!
— Яви милость!
Трегарт стоял в толпе, и вместе с тем, был отделен от нее.
Сотнями, тысячами хрипящих глоток толпа славила, толпа молилась, просила и уповала на…
Там, впереди, за сотнями голов, сотнями воздетых в гору лиц, лесом алчущих рук, возвышалась колонна.
На вершине, купаясь в сиянии солнца и любви верующих, стоял тот, кому адресовались молитвы, просьбы, надежды.
Бог!
Простертая длань благословляла истовую паству.
Что-то знакомое было в фигуре, посадке головы, чертах едва различимого лица.
Трегарт присмотрелся… на колонне стоял он сам!
Одеяло откинуто, дыхание с трудом протискивается сквозь плотно сжатые зубы, липкий пот — слезы тела — холодит кожу.
Возможно ли!
Снова!
Этот сон!
Днем он улыбался, пожимал руки, принимал поздравления, посещал приемы.
— Опора Гильдии!
— Добытчик Карты!
— Герой!
А ночью…
Что это может означать? Отчего он бог? Откуда в толпе столько страждущих? И, наконец, почему сон возвращается каждую ночь?
Вопросы, не требующие ответов, называют риторическими. Риторика — искусство складывания мозаики, мозаики слов.
Спрашивая себя, он плел эту паутину, надеясь, алкая погрязнуть, утонуть, запутаться, потерять в хитросплетении словесных кружев зерно истины. Правду.
Правду, которая, будь прокляты Повстанцы, теперь была с ним.
Да, он по-прежнему улыбался, пожимал руки…
За улыбками членов Совета, Дункану виделись миллионы мучеников, отравленных дурманом религии судеб.
