— Да, конечно, — надежда, на мгновение блеснувшая сквозь реальность сот оказалась призраком, искрой в собственном глазу осужденного. — Как там Орта? — Дункан старался, очень старался, чтобы голос не дрожал, и ему почти удалось.
— А что Орта, закрылась в своей комнате, уже сутки, никому не открывает, на стук и звонки не реагирует. Чего ты ждал — она член Гильдии, винтик механизма, который ты пытался разрушить.
— Когда… когда суд?
— Этого не знает никто. Думаю, скоро, очень скоро. У меня имеются некоторые гм, рычаги воздействия, сделаю, что смогу.
— Спасибо.
Д'арно ударил кулаком по ладони.
— Нет, скажи, ты мне скажи, ты что, правда, верил в благородство Повстанцев? Что где-то, пусть в отдельно взятой вселенной возможно всеобщее счастье?
— Верил.
— Дурак!
— Знаю.
— Встать, суд идет!
— Подсудимый, лелея преступные замыслы, под личиной верного члена Гильдии, вернулся…
— Протестую, это не подтвержденные факты…
— Протест отклоняется…
— Обвинение вызывает свидетеля…
— Вы видели подсудимого?..
— У обвинения больше нет вопросов…
— У защиты тоже.
— Обвинение вызывает следующего свидетеля — сержанта Дугана, стоявшего в карауле…
— Вы видели?..
— Уверенны?..
— Подтверждаете?..
— У обвинения нет вопросов.
— У защиты тоже.
Все шло своим чередом — речь обвинителя, защитника, свидетели, присяжные — неизменно члены Гильдии, заинтересованные, или равнодушные глаза зрителей. Все, как должно быть, идти, по правилам, веками установленным правилам, местами, под грузом тех же веков, превратившихся в еще более незыблемые традиции.
— Улика номер один — диск видеонаблюдения…
— Протестую!
— Отклоняется.
— Номер два…
— Номер три…
— Четыре…
— Протестую!
— Поддерживаю — нестиранный носок обвиняемого не может служить доказательством его вины!
Дункан словно участвовал в неком фарсе, представлении. Люди и не люди разыгрывали его, кидая заученные реплики, тараторя поднадоевшие роли, даже присяжные, казалось, зевали строго дозволенное число раз с выверенными промежутками.
— А теперь, Ваша Честь…
— … обвинение пытается изложить свои домыслы, как факты…
— Хорошо, я перефразирую…
Фарс, разыгрываемый исключительно ради и для него — Дункана Трегарта. Упорно не верилось, не хотелось верить, что это он и есть — его процесс, судебное заседание призванное решить его судьбу, соты… нереальность, невозможность происходящего расслабляла, стирая страх, беспокойство, стыд содеянного…
Сделалось даже немного… скучно.
Еще в начале заседания, жадно обводя глазами зрителей, Дункан пытался отыскать Орту. Единственные знакомые и сочувствующие глаза принадлежали Д'арно. Вольный сидел в переднем ряду и подбадривающе кивал Трегарту. «Похож на китайского болванчика», — выскочила нелепая мысль. Выскочила и ушла. Дункан вздрагивал, оборачивался на каждый скрип, каждый стук двери, надеясь, ожидая, хоть как-нибудь, в любом качестве — свидетеля, обвинителя, но… в последний раз — увидеть, приласкать глазами, вымолить прощение…
— В свете вышесказанного, обвинение просит Высокий Суд…
«Повстанцам от Карты тоже никакого проку!» — неожиданная мысль, неожиданно для места и ситуации, в которой он находился, неожиданно приятная. Трегарт испытал острый приступ злорадства.
Правда, если отыщут очередной Компьютер, или был бы жив кто-либо из легендарных Прыгунов — разведчиков… догадка, озарение, невозможные при иных обстоятельствах, сейчас, перед лицом суда, решения судьбы, участи, неожиданно посетили его, впрочем, наверное, они так и приходят.
Он понял, вспомнил, кто…
— Я знаю, знаю, кто может помочь разобраться с Картой! — только произнеся это, Дункан осознал, что стоит и кричит на весь зал.
Судья посмотрел на него с высоты кафедры.
— Подсудимый, сядьте, вам предоставится время для последнего слова.
— Неужели вы не слышите, я знаю, кто может указать путь, путь к Эталонному Миру!
— Подсудимый, займите свое место…
— Да вы что, оглохли! При чем здесь суд, когда можно открыть…
— Еще слово, и вас удалят. Дальнейшее заседание будет проходить без участия подсудимого, — и, предвосхищая вопрос Дункана, — закон это разрешает.
— Я не верю своим ушам!
Только теперь, сейчас, озаренный светом открытия, возвращаясь на жесткую, отполированную тысячами прикосновений, тысячами осужденных скамью, Трегарт осознал реальность происходящего.
Из фарса, спектакля, судебное заседание в одночасье превратилось в карающую длань, неумолимую Фемиду, решающую его, его! Судьбу!
Разлука с Ортой, соты. Нет! Нет, этого не может… не происходит… не с ним…
Что-то говорил адвокат, с ним спорил обвинитель, призывал к порядку судья. Кажется, вызывали его, кажется, он что-то говорил, отвечал, кажется, снова говорили обвинитель и адвокат.
Скрежет отодвигаемых стульев, шорох одежд, шепот — чудом долетавшие до него сквозь пелену реальности. Все поднялись, поднялся и Дункан.
Серьезные, сосредоточенные, на редкость смешные лица.
Судья что-то спрашивал у присяжных, они кивали. По очереди, слева направо, китайскими болванчиками.
«Это хорошо, когда все соглашаются».
«Это очень хорошо».
Судья принялся произносить длинную речь, периодически сверяясь с белоснежным листком в пухлой руке.
