Его прозвищем-позывным было Трамвай. Железный и не умеющий уступать дорогу. Только вперед, прямо по рельсам. А рельсовым маршрутом была служба. Нагорный Карабах он прошел еще солдатом группы спецназа калачевской бригады оперативного назначения внутренних войск. Потому осознанно сделал свой дальнейший жизненный выбор. Потому знал, что нужно солдату на войне и как его этому научить. Был романтиком спецназа, но не был дипломатом. Спецназовскую науку знал отменно, занятия проводил с упоением, до изнеможения, но не любил бумаг. Когда замкомандира отряда требовал заполнить журнал, Михаил прикладывал руку к сердцу: “Борисыч, завтра все сделаю, завтра же!” Назавтра чуть свет уводил группу подальше “в пампасы” на занятия...
Никогда не был парализован страхом. Главным в ходе боевых действий для него было: во-первых, выполнить приказ, во-вторых, сберечь личный состав, не подставить понапрасну. Это чувствовали солдаты, и рядом с этим офицером мальчишкам не было страшно. Чеченский поход старший лейтенант Немыткин начинал в числе первых. Он был старшим на БТРе, который входил в Грозный еще до Нового года (очерк из этой книги “Поле боя
— N-ский квартал” — и о нем тоже. — Ред.).
И В ТОТ ДЕНЬ, 18 апреля 95-го, у подошвы Лысой горы старший лейтенант Немыткин был немногословен, конкретен: “Олег, бери троих — поднимайся выше дороги”. С прапорщиком Терешкиным пошли Коваль, Панк и Ромка-пулеметчик. Еще одна тройка засела у дороги. Сержанту-контрактнику Старичку Немыткин приказал так же коротко и ясно: “Возьмешь двоих, и — выше дороги”.
Старичок, на то он и Старичок, еще проворчал: “А че мне только двоих, тоже троих возьму”.
— Не-е, — Миша Немыткин только вздохнул, — маловато народу. Двоих бери. А я выше пойду.
Старичок посадил рядового Шульгова в надежное укрытие — под корнями вывороченного взрывом дерева: “Секи слева и спереди. Справа мы будем, сзади тоже наши. Сам не вылазь!”
С Семой ушли вправо вверх по склону. Вдруг видят — гильзы 7,62-мм россыпью, чуть тронутые ржавчиной, несколько патронов-“красноголовок”, бронебойно-зажигательных... Рядом рогатина торчит — видно, снайпер сидел. “Это с 14-го числа, видать, осталось. Неплохое место “душки” выбрали”. — Старичок сунул несколько патронов в карман брезентовой “горки” как вещдок, на всякий случай, — может, по серии на гильзах контрразведчики вычислят источник поступления боеприпасов.
Только сели — выстрелы наверху, заработал пулемет Ромки. Старичок поднимает голову и видит трех “чехов” — идут, крадучись, все с автоматами. Очередь короткая, но конкретная — двое падают. Третий или поднимает своих, или оружие их забрать хочет.
На мушке — его задница в зеленых штанах. Мишень отличная. Расстояние — метров тридцать-тридцать пять. Ба-бах! Готов!
Немного неловко работать, поскольку противник наверху, а склон очень крутой. Но вот из-за дерева появилась адидасовская голубая куртка. Бах-бах-бах! — одиночными. Мишка Немыткин сверху кричит: “В голубого не стреляй, я его уже завалил, готовый!”
Командир отряда вышел по рации: “Что за стрельба? Отходите!”
Немыткин ему: так, мол, и так — столкнулись в упор, встряли уже.
Старичок видит своего пулеметчика. Тот сидит спокойненько, воду из фляжки пьет. А из зеленки еще бандиты выходят. Старичок хотел уже крикнуть: “Смотри, подходят!” Но боец тихонечко ствол повернул и ка-ак даст! Наши парни, в общем-то, грамотно рассредоточились, “духи” не всех заметили, они просто не ожидали, что солдаты так быстро поднимутся в гору, что внаглую подойдут к самым окопам.
Все — бой завязался!
Уже отчетливо орали сверху из зеленки: “Аллах акбар!” Старичка прошиб холодный пот. Это был не испуг, но одновременное сжатие всех внутренних пружин, сжатие до предела, до звона в ушах, до замирания сердца. Это длилось... Семнадцать мгновений весны, не больше. Восемнадцатое мгновение прервалось радийным криком командира: “Всем отходить!”
“Зам, Зам!” — вызывали Панка. Не отвечает. Немыткин — командиру: “Отходить не буду, нет солдата!” Потом Ковалю: “Посмотри, где там Зам, только аккуратненько пролезь!”
А как это, аккуратненько?
Исчез Коваль.
Немыткин отдает свою станцию Терешкину и ползет слева вверх по высотке. Там выстрелы.
Старичок приказывает своему напарнику-бойцу: “Сема, сидеть здесь! Смотри, чтоб ни сверху, ни справа — никого!” Сам пошел влево.
“Отходите!”
А как отойдешь, когда бой уже приняли, уже людей нет...
Тут подошла на помощь вторая группа с капитаном Цымановским во главе. Ползут на треклятую высотку слева. Лейтенанту Андрею Зозуле прострелили ногу. Он матюгается, ковыляет, отстреливаясь. В тыл не уходит. Знает, что где-то рядом его лучший друг Мишка Немыткин. Зоза знает, что Мишка не струсит, будет с нохчами биться до конца. Зозуля не знал, что Немыткин уже убит. И сам лейтенант ослабевал уже от тяжкой раны и от невозможности сделать в бою все, на что способен. Крепился изо всех сил. Когда “духи” стали окружать, привстал и с криком: “Ах, сволочи! На-а-а!” выпустил последнюю меткую очередь. Его достала снайперская пуля — прямо в голову, наповал.
Андрей Зозуля (штрихи к портрету)
