Гаврилов вспомнил, как был в берлинском Трептов-парке, возлагал цветы к бронзовым сапогам исполина-освободителя в День Победы. Танкисты его полка — русские, украинцы, узбеки, грузины, чеченцы — ничуть не смущались, когда всех их чохом называли “русише зольдатен”, русскими солдатами. И это звучало в устах немцев почтительно до подобострастия. Но однажды по какой-то извращенческой моде русского будто бы мужика назвали “лучшим немцем”, потом войско победителей не под “Прощание славянки”, а под совсем другие марши и покрики “Шнель, шнель! Нах остен!” грузилось в эшелоны... Потом его полк выбросили в русское поле. Теперь он, полковник Гаврилов, офицер сугубо внутренних войск России, сидит на лавочке, сбитой из патронных ящиков, и вглядывается в сгущающиеся чеченские сумерки. Он считал себя боевым офицером, выходит, не по заслугам. В Афгане не был, в горячих точках загоревшегося Союза — тоже. Но, образцовый советский офицер, он готовил себя к встрече с вероятным противником. Противник же оказался невероятным — Чечня. Оскаленный волк маячил перед глазами...
“Самашки, Самашки, Самашки...” — еще шелестело по газетным страницам, донесениям и сводкам, но доносилось уже отдаленно-глуховато, как растворяющееся в горных ущельях эхо артиллерийской канонады. Штурм Самашек был в марте. Теперь, в апреле 95-го, в уставшем от хронического недосыпа, в терзаемом обилием противоречивой пестрой информации мозгу полковника все чаще тупыми настойчивыми толчками билось другое — “Бамут, Бамут, Бамут...”
***
НА ВЕЧЕРНЕЕ совещание генерал вышел, как всегда, завидно подтянутым и сосредоточенно-невозмутимым. Пожалуй, только полковник Гаврилов да еще медики группировки знали, чего стоило их командующему это внешнее спокойствие: два укола кряду плюс усилие воли такое, что аж до зубовного скрежета, подняли его с койки. Генерал, высокий плечистый красавец, не мог позволить себе сейчас ни болезни, ни даже малой хандры из-за недомогания. Его редкий день не атакуют телевизионщики, чтобы показать всему миру наместника Москвы на Кавказе, чтобы заполучить комментарий недавних операций, чтобы выведать планы федералов. К репортерам и репортеришкам разных мастей он уже привык, их назойливые атаки выдерживал терпеливо, прекрасно сознавая дипломатическую компоненту своей теперешней должности. Он знал, что высказанное на людях раздражение или недовольство будет свидетельствовать не только о его личной невыдержанности и слабости характера, но и о неладах в группировке войск, а стало быть — о неудачном ходе чеченской кампании. Он привык уже к околачивающимся в Чечне охотникам до хорошо оплачиваемых сенсаций и старался построить свое общение с ними так, чтобы дозированная, разумно процеженная информация и комментарии не только удовлетворили алчущих, правдиво информировали сограждан, но и сыграли бы на руку войскам.
А его войска делали свое военное дело героически. Теряли людей, но горечь потерь подавляли желанием исполнить новый боевой приказ лучше, чем предыдущий. Потому что становились день ото дня сильнее, мудрее, злее.
Сейчас муссировались подробности самашкинской операции: до звона в ушах и до колик в сердце дудели правозащитники-ковалевцы, дотошно-спокойно выспрашивали страшные подробности недавней кровавой схватки люди из комиссии Говорухина. Генерал знал, что еще предстоят новые долгие разборки на самых разных официальных и неофициальных уровнях. Это не просто утомляло, изматывало — это мешало боевой работе, ему ведь надо действовать каждый день и час, маневрировать войсками, планировать и проводить новые большие и малые операции.
Не только репортеры, подчиненные тоже ловят каждое его слово, каждый жест, замечают в модуляциях голоса настроение своего генерала, чтобы потом наложить эту неосязаемую, но очень важную информацию на оперативную обстановку и сделать по возможности точный прогноз на грядущее завтра...
