Разрыв мины заставил Силантия прыгнуть в ближнюю воронку. Бежал к полуразрушенному дому, где только что обосновались свои ребята из второй штрафной роты 117-го стрелкового полка. Бежал, да не добежал. В утренней атаке не отстал, а вот при полуденной перегруппировке замешкался, пока бинт перематывал на своей голове. Оглох еще неделю назад, а тут бинт этот… Не расслышал приказа. Только увидев проскочившего мимо приятеля Зиновия, понял, что ребята с места снялись. По мелькнувшему белому вещмешку Березки заметил, в который дом они забежали.
Свалившись в воронку, сначала вздохнул облегченно: «Все же не зацепило. До своих обязательно добраться надо, а коли ранят в руку-ногу, то беда. Сам Господь Бог не подсобит». Похлопал себя по бокам, вроде бы болью нигде не отозвалось. Повернул голову — вот угораздило попасть! Из земли рядышком торчало хвостатое оперение мины. Неразорвавшейся. И не выпрыгнешь из воронки. Рядом ложились такие же плюхи, только те взрывались, а эта решила в земле отдохнуть. Твою медь!
Силантий, кося глазами на «соседку», решил не испытывать судьбу и пополз вверх. Кажется, там поутихло. Не успел добраться до края воронки, как услышал скрежет гусеницы. Выглянув, обомлел: на удалении десяти метров от воронки стоял немецкий танк. Без прикрытия пехоты. Башня танка повернулась, и сразу прогремело звонкое «гах!». Танк стрелял в сторону дома, куда всего минуту назад спешил Силантий.
— По нашим лупит, — прошептал вслух.
От дома полетели обломки.
— Твою медь! — крикнул боец страдальчески. — Ни гранаты, ни пэтээра…
Ствол танка качнулся от второго выстрела. В клубах пыли от стен дома отвалился угол и на глазах Силантия начал рассыпаться по земле. Там, в полуразрушенной кирпичной коробке, оставались еще те, кто выжил после атаки: Зиновий Березка, Левка Шепулов, Семка Кайгородов, майор-штрафник Горелин, заместитель его — Брусков.
Взгляд Силантия застыл на мине, торчавшей на дне воронки:
— Оп!
Отбросив винтовку, он подполз к «соседке» и осторожно дотронулся до поблескивающих металлом боков. Сверху раздалось знакомое уже танковое «гах!». Руки принялись отгребать землю от мины, пока та не обнажилась почти полностью. Жадно схватив боеприпас, пробормотал: «Сгодится». Оставалось добросить гостинец до танка.
Вытолкнув мину на край воронки, Силантий приготовился бросить орудие возмездия, но понял, что не докинет. Далековато. Сил не хватит. Что делать? До крови закусил нижнюю губу — придется тащить в руках, а там… там, как повернется. Ребят надо спасать. Вскочил, что теперь было ежиться-то, бережно прижав мину к боку, побежал эти десять метров перепаханной снарядами земли. Выдохнул лишь тогда, когда коснулся чужой танковой брони. Наметил срез основания башни. Мелькнуло перед глазами лицо Силишны: «Не обессудь, родная!»
От раздавшегося взрыва танк вздрогнул всем корпусом так, что башню повело в сторону…
Возле раскуроченного немецкого танка остановились двое — командир второй штрафной роты, разжалованный до лейтенанта майор Горелин и его заместитель, младший лейтенант Брусков.
— Младший лейтенант, пиши представление на Шестакова. На «Красную Звезду» пиши. И доложи, что погиб как герой. Судимость снимут.
— Я считаю, командир, не заслуживает Шестаков награды. Он должником был перед Родиной, и ему дали возможность искупить вину. Штрафник ее искупил. Судимость снимут. Этого достаточно. Ничего особенного он не сделал.
— Он отдал все, что у него было. Благодаря ему ты сейчас живым стоишь. Пиши представление, не пререкайся. Я хоть и лейтенант, но мое настоящее звание ты знаешь. И характер тоже… Разговор окончен.
Вагон покачивался. Дробный перестук колес пел привычную дорожную песню, оставалось ему до Москвы тянуть ее часов десять. Я возвращался в столицу, где учился второй год в военной академии. Мысли мои были скорее об учебе, чем о доме, от которого со временем невольно отвыкаешь. Напротив меня в купе сидела молодая женщина — Светлана из Закамска. Рядом с ней расположилась другая представительница прекрасного пола, назвавшаяся Еленой из Перми. Елена ехала по делам, а Светлана — в гости к родственникам. Со мной рядом сидел пожилой попутчик Петр Георгиевич и больше смотрел в окно.
Мы втроем говорили о чем-то нейтральном, что подходило в таких случаях к обстановке. С удивлением узнали, что Светлана, которой на вид дали бы лет семнадцать-восемнадцать, была вдвое старше. Она покраснела от удовольствия, когда мы искренне восхитились ее молодой внешностью. Даже Петр Георгиевич с любопытством взглянул на соседку по купе. Что-то, видимо, особенное шевельнулось в его памяти, если он при обсуждении возраста попутчицы попросил разрешения рассказать нам одну историю. Мы дружно согласились, потому что дорога, несмотря на комфортность поездки, уже порядком утомила.
