Главбух базы — Антонида Самойловна Деева, сорокапятилетняя женщина, во вдовстве поднявшая двух дочерей, — дело свое знала, учеты вела — комар носа не подточит.
Придя на склад, Иван Лаврентьевич первым делом направился в каморку главного бухгалтера.
— Что у нас с мукой, Антонида Самойловна? Вчера звонили из трех магазинов, просили по центнеру отпустить.
— Мука-то есть, да если им надо, пусть поторопятся. Как раз хотела вам с утра доложить: инвентаризацию нам запланировали с двадцатого августа.
Иван Лаврентьевич почесал затылок, хмыкнул. Неожиданно. Планы вышестоящего начальства провести на базе полную инвентаризацию, что на простонародном языке означало ревизию, обязывали к большой подготовительной работе. А осталась до двадцатого всего неделя.
— Давай, Антонида Самойловна, готовься. У нас с тобой сроду недостачи не бывало, — спокойно отреагировал завбазой. — Попроси Емельяна, чтобы ни-ни в ревизию. Ни капли в рот!
— За него ручаться не могу, но скажу ему пару ласковых, коли просите, — кивнула женщина.
Иван Лаврентьевич расправил усы согнутым указательным пальцем правой руки, поворчал для порядка и принялся за работу. Неделя пролетит, не заметишь! Вечером он вернулся домой затемно, когда внук уже пригнал из стада корову, а хозяйка ее и напоила, и выдоила да и свинью успела накормить. Поужинав, отправился на боковую. Святко похрапывал на полатях.
— Чем расстроен? — спросила супруга.
— Мои заботы пусть останутся при мне, — ворочаясь и зевая, ответил Иван Лаврентьевич.
Жена зажгла свечу, и в темноте зашелестели слова молитвы «Отче наш».
Доревизионная неделя пролетела незаметно. В понедельник двадцатого числа на базу прибыли проверяющие из района. Молча расселись на приготовленные для них заранее рабочие места, и старший ревизор принялся отдавать указания:
— Для начала несите все накладные ведомости на продовольственные наименования. К вечеру готовьте накладные на оприходованные за год хозтовары. Завтра с утра пораньше приходите, канцтовары шерстить станем.
Ревизоры просидели на базе четыре длинных дня. Антонида Самойловна вымоталась, да и сам Иван Лаврентьевич подустал. Один Емельян ходил и поблескивал глазами. «Вот, погоди, получишь ты у меня после ревизии!» — в душе завбазой даже закипело. Не до Емельяна стало, когда принесли итоговую ревизионную ведомость. Недостача! На тысячу рублей!
— Товарищи дорогие, не может быть! Считайте еще раз, — едва не возопил Иван Лаврентьевич. Усы его встопорщились в крайнем недоумении.
— Насчитались, Лаврентьевич, глаза уже не смотрят. Не сходится у тебя на тысячу, — сердобольно проговорил старший из ревизоров, давно знакомый по проверкам и по встречам в райкоме партии.
Сердце упало в груди. Позорище, пятно на биографии фронтовика… Пугала и цифра — целая тысяча! Корова стоила две.
— Посмотри внимательно, может, где описка вкралась, — снова обратился Иван Лаврентьевич к старшему группы проверяющих.
— У нас описок не бывает, — подал из-за стола голос молоденький специалист.
Старший оглянулся на того, цыкнул:
— Тебя не спросили!
И тут же добавил:
— Так и быть, из уважения к тебе, Иван, поговорю с начальством. Глядишь, пару дней дополнительных разрешат посмотреть. Но и ты зря время не теряй, готовь деньги — недостачу возмещать придется, иначе…
Заведующий базой вздохнул и направился к Емельяну, сидевшему на соседнем складе.
— Ты мне, по всему видать, наугощался на тысячу! — прямо с порога заявил Иван Лаврентьевич.
Емельян подскочил. Лицо его побагровело. «Знает кошка, чье масло съела», — мелькнуло в голове завбазой.
— Пил? Да и не пил, выпивал. Сам знаешь, Иван Лаврентьевич, тяжело мне. Но деньги наличные продавцам сразу вносил, когда товар для магазинов отпускал. Ни копейки не своровал! — ответил Емельян дрожащим голосом. — Ни копейки. Клянусь.
Начальник Емельяна поморщился: «Не пойман — не вор. Не докажешь теперь, вносил не вносил. Надо где-то чертову тысячу искать, препираться недосуг».
Вечером Иван Лаврентьевич убрал в своем хозяйстве свинью. Мясо вечером же, пока не стемнело, начали продавать по соседям. Напродавали на пятьсот рублей. Из домашней заначки прибавили двести. Не хватало еще три сотни, и где их было взять, ни Иван Лаврентьевич, ни супруга его не ведали. Егору в Дальнегорск телеграмму слать? Откуда у него деньги, если в новую квартиру мебель недавно купили. Пашка и Санька на Дальнем Востоке осели, далеко. Волокитить с просьбами некогда. Не пройдет и недели, в двери постучится участковый с повесткой на допрос.
В дом вернулась Софья:
— Иван, соседи в долг дали еще пятьдесят рублей.
Сели на лавку возле стола. Иван Лаврентьевич, рассматривая гладкие доски старого стола, негромко произнес:
— Ума я, Софьюшка, не приложу, как ту тыщу пропустил. Столько лет в торговле тружусь, ни одной крысы на моих складах не пробежало. После фронта у меня особое чутье на грызунов, что в природе, что на двуногих. Емельян вот скоро в крысу превратится, пока на грани ерзает, а может, — вздохнул Иван Лаврентьевич, — уже превратился.
В дверь постучали. Антонида Самойловна принесла свою сотню — заначку на черный день:
