Отшельническая жизнь русского научного сотрудника, тайного борца за американские демократические ценности, продолжалась годами. Что-то менялось, как, например, расположение «зоны S», но главное оставалось незыблемым: сбор растений, их исследование, подготовка материала для флеш-носителя, лес с фотокамерой и пролетающий в небе спутник. Такая незамысловатая кухня.
Я почти не вспоминал далекие родные берега. Зачем? При всей подготовленности, меня тяготили воспоминания. В груди от них начинали играть струны сентиментальности. Однажды при воспоминании о матери тоска настолько охватила меня, что я не смог совладать с нахлынувшими чувствами и долго вглядывался в ночное небо, блуждал взглядом по блиставшим звездам, не различая их. Как там мои родители?! В голове появилась картинка, когда я, пятнадцатилетний, на отцовском мотоцикле «харли-дэвидсон» умчался в глубины пастбища в предгорьях Кордильер. Фермой в тех краях с незапамятных времен владел наш род по линии матери. Мотоцикл заглох, почему, я так и не понял, и единственным человеком, кто почувствовал неладное, была моя мать. Она поехала искать меня на дедовском пикапе и нашла по известным только ей приметам в десяти милях от фермы. Без матери мне пришлось бы туго, дело близилось к ночи. Тоска по родителям поднималась на поверхность моего сознания, но я загонял ее в глубины мозга. Знал, на что шел, готовясь к нелегальной работе.
Что еще рассказать о моей жизни? Да, вот что существенно. В Перми в обусловленном месте я периодически забирал новые флеш-карты, деньги и короткие инструкции. Материалы «Горошина», полагаю, представляли немалую ценность. А как иначе объяснить, что за все годы пребывания в России работа со мной проводилась только через тайники? Я ни разу не пожал руку человеку с заокеанского материка, несколько раз запрашивал разрешение на выезд в Европу и получал отказ за отказом. Мне и в Москве-то удалось побывать в 2008 году только потому, что я был включен в состав делегации от Пермского университета, выезжавшей на научно-практическую конференцию по теме «Заповедники России».
Итак, я довольствовался лесным домиком, нечастыми приездами студентов на практику, еще более редкими посещениями туристов, поскольку в «Предгорье» всех подряд не допускали. Встречи и проводы немногочисленных групп извне особых хлопот мне не доставляли. Приехали молодые ребята, поудивлялись красотам, собрали лесных даров и луговых цветов — и уехали, будто и не было никого. Лесники, присматривающие за тайгой, немногочисленные егеря и смотрители заповедника бывали в моем домике регулярно, но эти люди оставались кочевниками-одиночками, поэтому наше общение, как правило, заканчивалось быстро. Иногда они оставляли мне собранные на разных участках заповедника травы. Картотека раздувалась, росла как на дрожжах.
Навещая Пермь, помимо «специфических маршрутов» я проводил рабочие встречи на кафедре ботаники и генетики растений биологического факультета университета. Ловил на себе недоуменные взгляды коллег. Наверно, они задавались вопросами в духе: «Борода у чудака превратилась из черной в серебристую. Что потерял Горошин в этой глуши?» Отмахивался от назойливых расспросов и глупых советов поменять место жительства. Мысленно отгораживался от всех: «Не суйте, господа, нос не в свое дело. Робинзону не нужен шум цивилизации». Господи, если бы они только знали, чем я занимался в действительности! Но откуда им было догадываться. Нет, ни одна душа не ведала.
Возвращаясь в дом, знал, что здесь ждет только кошка. Иных размышлений, кроме тех, что я проживал жизнь счастливого человека, приносившего пользу своей далекой стране, мне и в голову не приходило. На ум иногда просились строки из Пушкина: «В глуши, во мраке заточенья тянулись тихо дни мои: без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви». Но мне чужда была всякая мягкотелость, поэтому строки из стихотворения вызывали у меня только улыбку: «…без божества, без вдохновенья…». Зачем они нужны людям? В памяти звучали слова босса: «Уверен, тебе не составит особого труда выполнить долг перед правительством». Какой-то сбой в программе все-таки произошел, поскольку, словно опасаясь разочарования в своей мечте, я вдруг принялся, как попугай, повторять: «Мне не составит труда выполнить долг». Зачем повторял, объяснить до недавних пор не мог. Сейчас понимаю.
Если не отметить, что отдельные штрихи бытия все же ломали устоявшийся быт, то картинка останется неполной. Эмоции посещали меня, когда наезжал местный егерь с седьмого участка. Добрейшей души человек этот Аркаша, крепыш с бородкой а-ля Хемингуэй. От него исходила именно та глубинная русская культура, о которой меня предупреждали в девяносто четвертом-пятом годах по части «азиатских голов». Мы садились с ним в комнате ли, под навесом ли во дворе и под чай на травах рассуждали о жизни, о политике, о новинках литературы.
