Тоннель почти пройден, но света в его конце я не вижу. Выход из замкнутого круга лишь один — взять в пальцы все собранное, накопленное и растереть в порошок… Разве не заслужил я права жить в заповеднике просто человеком? Кем? Андреем Горошиным. Буду заниматься лесом, лугами без сбросов информации на спутники. В конце концов, могу собраться и поехать в гости к Аркаше, чтобы встретиться с синеглазкой. Что мешает?
Но в этом случае нет ответа на вопрос, как быть с «чужой кожей»? Ее можно содрать, только лишившись своей. Андрей — это Том, и, наоборот, Том — Андрей.
Я обвел взглядом комнату. Пеналы, карточки, пеналы… И ради этих молчаливых карточек в пеналах прожита жизнь? Ради них принесены в жертву мои радости, печали, восторги и сострадания? «Мы не можем тобой рисковать. Фиалки другое дело… Дальше время покажет», — так, по-моему, прозвучало обещание «V» позаботиться о моем будущем. Спасибо за заботу! Позвольте же мне теперь самому разобраться с моим будущим.
За окном по-прежнему бьют капли дождя. По ту сторону стекла просматриваются ближние к дому елки, значит, туман слабеет. Да и в голове будто прояснилось.
Обращаюсь в мыслях к «опекунам»: «Господин “V”, босс! Вы, наверно, считаете, что я не способен тосковать по родным лицам и родному языку. Неужели вам в голову не приходило все эти годы, что вторжение в личную жизнь мою и мне подобных не заменяется высоким окладом? Ах, да, слова о долге… Перед кем? Американским народом? Но если даже родители не благословили меня на годы забвения, то за народ и вовсе говорить не стоит. Долг перед вами? Кто вы? Будет большой честью сравнить вас с листьями гербария, да сравнение, господа, не в вашу пользу. Листья сохраняют внешнюю привлекательность живого. Сухость и прагматичность вашего мышления напоминает мне скрип высохшей ели. Годится разве что на безумное пламя от разряда молнии. Отсюда и пожары от вас по всему миру. Наивный, я считал вас мудрыми, ждал от вас помощи. Зря… Вы — мрак, преисподняя. Закономерно, что вариант собственной нейтрализации предусматривает стирание своей памяти. Кем стану я без памяти? Высохшим стеблем черной травы?»
Удивительно, мой монолог не прерывается. Тень, я тебя поверг! Господи, как горит лицо! Где графин с водой? Все ли высказано? И понятно ли «хозяевам судеб», чем люди обычно заканчивают такие признания?
«Господа, насильно мил не будешь, говорят в России в минуту отчаяния или… расставания, — продолжаю я. — Перестав быть американцем, я не превратился в русского, однако жизнь здесь многому меня научила. И геомагнитные аномалии местных разломов не играют роли. Лучшие годы моей жизни брошены в костер вражды. Внедрившись в сердцевину русского пространства, я уподобился змее. С этого момента перестаю быть змеей, а вы, господа, теряете все права на меня…»
Спазм в горле не дает возможности прошептать: «Камень с души снят!» Неужели? Свет в конце тоннеля все-таки показался.
Мне не хватает воздуха, я бросаюсь на крыльцо вдохнуть лесную прохладу. Среди завесы дождя словно заново вижу окружающий мир и себя в нем. Никакая тень больше не сможет довлеть над моим сознанием. С возвращением, Том!
Что-то напрашивается сказать еще. В минуты исповеди русские обращаются к высшему сознанию, называемому ими и Святым Духом, и Всевидящим Богом, и совестью, и Николаем Угодником. Я не настолько, как русские, верующий, но из груди рванулись слова искренней благодарности за освобождение: «Все эти годы я брел, утопая во лжи собственных представлений о счастье. Изжалил свой мозг лучами-сигналами на военные спутники, борясь с древним правилом русских — жить в согласии с миром и с собой. Каюсь, не понимал, что иссохшую листву нельзя превратить в живую, как невозможно, пребывая во лжи к народу, искренне уважать его. Чуть было не позволил своей душе окаменеть, а сердцу — превратиться в лед. Но мне дан знак, протянута рука. Теперь я понимаю, что русские люди светлы и доверчивы. Тысячи лет они идут собственной дорогой и счастливы в судьбах, потому что не лезут в чужие монастыри. Путь к душевному озарению занял у меня едва ли не всю жизнь. Каторга позади!»
Чудно. Фразы звучат в моей голове, но охватывает ощущение, что я кричу их с самой высокой горы Предуралья. Пора остановиться: «Довольно слов, Том!»
