Однажды меня наказали и поставили за доску стоять. Закончился урок, потом — первая смена, все ребята разошлись, а я маленькая, наголо стриженная, стою за доской, меня ведь не выпустили. В классе начал вести свой урок Филипп Михайлович, увидел, что я стою за доской, вывел и говорит: иди домой. Его ученики тут же достали еду, давай со мной делиться кто чем может. Он был такой добрый, что про это невозможно забыть. Ребенка не обманешь; мы все считали, что он не такой, как многие, что он особенный, потому что тоже эвакуированный. Любят не за что-то, любят просто, мы его просто и любили.
Эвакуированная Лидия Владимировна Иванова вела у нас танцы. В детдоме был организован духовой оркестр, имя руководителя я не помню. Выезжали мы с концертами, спектаклями, балетами по району, бывали даже в Молотове в оперном театре. Все мы, дети, острижены были налысо, поэтому, когда я танцевала, а танцевала я много, многие аплодировали и кричали: “Великолепно! Какой прекрасный мальчик!”
Меня приметили за этими танцами и хотели было забрать в Пермь, да Валя не отдала. В плане быта, конечно, проблем хватало. С одеждой всегда было плохо, особенно с теплой, поэтому валенки давали тем, кто хорошо учился. По линии американской помощи нас одевали, выдавая кому что подойдет. Мне в 1944 году выдали туфельки, которые я с удовольствием носила. В баню нас водили за реку. Нальют каждому в ладошку жидкого хозяйственного черного мыла, и мы так идем по плотине, несем это мыло. А я маленькая, мне проще мыло на голову намазать, и руки свободны! Как-то в баню пришла, тазик воды на себя вылила и вышла поскорее, чтобы одежду себе по размеру маленькую подобрать из чистой стопки. На деле грязь вся с мылом на короткостриженой голове размазалась, а мне не видно. Оделась, стою на улице довольная, улыбаюсь, и тут меня замечает директор детдома. Боже, как он кричал на сопровождающий персонал! Потом меня всегда скоблили больше других.
Так шел год за годом. Мы не забывали Ленинград, но постепенно привыкали к новому месту жительства. В то же время в сердце оставалась какая-то раздвоенность: дом здесь, но это был какой-то необычный дом, временный. Мы все жили ожиданием чего-то. В нашем же здании отвели комнаты для обслуживающего персонала. Уборщицей здесь работала тетя Люба, муж у нее был дядя Гриша. 9 мая 1945 года они зашли в наши помещения и закричали: “Война закончилась!” Мы запрыгали на кроватях, тоже закричали. Пошли завтракать, и каково же было наше разочарование: в честь окончания войны мы не увидели на столах жареной картошки. Это искренне опечалило нас всех.
В Очёр начали поступать вызовы из Ленинграда на эвакуированных детей. На меня и мою Валю, как и на Краснову Люсю, Краснову Женю, Гусеву Женю, вызовы не пришли. Нас никто не искал, мы не могли собираться домой, в Ленинград. Это означало лишь то, что искать нас было некому. А наших подруг и друзей в один из дней повезли в Верещагино для отправки поездом домой. Я бежала за ними по дороге почти до Лужково и кричала страшным криком. У ремонтно-строительных мастерских меня кто-то удержал, схватил. Вся в слезах я вернулась в пустые комнаты.
Так из Очёра был вывезен Ленинградский детский дом № 14. Нас, оставшихся, перевели в здешний детдом. Мы переживали, места себе не находили. Очевидно, это сказалось на том, что после окончания шестого класса я сбежала из детдома и поехала в Ленинград, а приехала… в Ярославль. Там училась в седьмом классе, потом в техникуме. Приехавшие агитировать молодежь учиться Старостина Мария Степановна и Каганович Мария Марковна (жены партийных руководителей страны) узнали, что я не бросила учебы, пригласили на беседу, и я пришла к ним босиком. После встречи они выделили мне 120 рублей. Мы с подругой купили на эти деньги себе туфли. Между тем Валя, окончив в Перми ремесленное училище, выслала мне денег на билет и попросила вернуться в Очёр, в детдом. (Валя всю жизнь проработала в Перми на Пермском моторном заводе, где делают авиадвигатели, и умерла в 1998 году).
В Очёре директор детдома Нохрин Константин Иванович встретил меня, привел в столовую, сел рядом и, пока я ела, молчал. Он помог мне с работой, дав возможность зарабатывать на жизнь в то время шитьем платьев. Добрейшей души был человек! В 1949 году я и Люся Краснова поступили в Очёрское педагогическое училище. Константин Иванович при этом сказал: “Учитесь там, а есть приходите в детдом”. Так мы учились в педучилище, а кушать ходили в детдом в течение трех лет, пока не поставили нового директора Козлову, которая в категоричной форме запретила нам там появляться. Это было жестоко. Детдом стал нам родным, он вселял в нас чувство хоть какой-то устроенности, уверенности в себе. По сути ближе, роднее, кроме Вали и детдома, в то время в жизни у меня лично никого не было.
