В ночь на третье марта опять зазвучало на всю округу: бум-бум! Ой, Бориска, жуть! Что-то жахнет на холмах: бах! В ответ, как машинкой швейной, пройдутся: та-та-та… Опять, как кувалдой в кузне, забрякает: бах, бах! И снова машинку ту слышно.
Я не на шутку испугалась. Вы на печи втроем спали. Родители ваши на подработке в городе за сто верст от села жили. Все заботы вас уберечь остались на мне. Куда бежать? Кроме церкви некуда. Она и на другом краю села, а из кирпича сложена. Защита понадежнее, чем моя избушка на курьих ножках.
Среди ночи вас растормошила: «Одевайтесь, и побежим-ка мы с вами в церковь». Спросонок никто ничего не понял, но спорить не стали. Спрыгнули с печи, схватили штаны, валенки с галошами, шубейки — и готовы. Старшая, Анна, задала, правда, вопрос: «Бабка, а молока на дорожку попить?» — «Вернемся, тогда и попьем», — ответила я ей.
Бросила в мешок полкаравая хлеба, приставила палку к дверям, и отправились мы с вами искать спасения. Колокол замолчал, а на холмах продолжало громыхать. «Молитесь», — сказала вам, и сама с молитвой на устах в непроглядной темноте шла. Вас за руки держала. Пришли в церковь, а там — не протолкнуться. Народ прижал к себе детей, все пребывали в тревожном ожидании. Мы с вами примостились в уголке и принялись слушать, что вокруг говорят.
Кругом все так же ухало и потрескивало, что хуже — пару раз звуки громом раскатились где-то в самом селе. Люди принялись шептать «Отче наш». Миновал час, за ним другой. К утру поутихло. Селяне начали расходиться по домам. Наш священник отец Николай никого не останавливал, но пару раз громко крикнул: «С колокольни гляну, что на улицах творится. Сами после решите, что делать».
Прислушалась к словам отца Николая и надумала остаться. Куда бежать? Спасительнее церкви все равно в селе не было ничего.
Отщипывала от половины каравая по крошке хлеба, совала вам в руки: «На, Бориска… Возьми-ка, Анна. Пожуй хлебушка, Лукерья…» А Лукерья-то и спит. Умаялись мы, что говорить.
Священник скоро вернулся с колокольни и объявил: «В селе военные мелькают. На конях скачут. Кто? С высоты не разглядел».
— «Нам-то куда податься?» — закричал кто-то из прихожан.
— «Пусть мужчины принесут каких-то продуктов, — без раздумий ответил наш духовный наставник, — кто-то за водой пусть сходит. В церкви проведу утренний молебен, а потом одной семьей покормимся».
Заботу выказал нам такую, какую от иного родственника не увидишь. Ты спросил, как люди себя вели? По-человечески, Бориска. Никто ни на кого в сердцах не заругался, словом не обидел. Как ругаться в такой час, когда все одинаково искали спасения! И не только бренным телам своим, но душевного. Сколько вокруг заботы проявилось! Об опасности нас отец Николай предупредил, соседка мне воды подала и наказала голову из церкви не высовывать. А ведь я прежде с той соседкой, бывало, поругивалась из-за ее гусей. Повадились они ко мне на огород по лету ходить. Ну, да что об этом вспоминать… На чем я остановилась?
— В церкви остались мы.
Старушка кивнула:
— Так и случилось. Я домой не пошла. Куда идти, если по селу конники разъезжали, обозы шумели. С полудня опять началось: за стенами церкви что-то ахнуло так, что штукатурка посыпалась. И страшно-то не за себя, а за вас. Вы чем провинились, чтобы в такие годы жизни лишиться? Что только в голову не приходило, пока с вами на церковной лавочке сидела! Шибко жалела, что к родителям вас не могу отправить. О какой дороге речь вести, если снаружи ад кромешный? Только стихнет — снова та-та-та, бух да бух.
Что о людях тебе еще сказать? Наверно, вспомнили мы все, в церкви собравшиеся, родителей наших. И справа, и слева слышала я молитвы с поминанием Агриппины, Лексея, Матвея. Может, понимали в тревожности той, что смерть за стеной ходила и жаждала взять свое. От печали на сердце и молились вразнобой. Грустные напевы наши отец Николай решил прекратить. Затянул он приятным баритоном: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его…» Слова подхватили все, кто находился в церкви. Лица наши просветлели. От одной мысли, что души дружно обращались к Богу и архангелам, сердца перестали сжиматься от страха. Как мы, Бориска, пели! В этой молитве виделось нам спасение. Скажи мне, а где еще его искать было?
Сколько продолжалось все? Не скажу. О времени не думали. По свету в окнах видели, что до вечера далеко. Пели мы одну молитву за другой. Вдруг двери церкви распахнулись, и раздался зычный голос: «Шагом марш отседова! Василий, поднимай пулемет на колокольню». Ворвались вооруженные люди. Неясно, чьи они солдаты, но, коли пулеметы закатили, не захочешь, да бросишься к выходу. Побежали прихожане на улицу и отца Николая за собой увлекли.
