— Вчера ты меня плясуном обозвал. Подумаешь, у ворот с ребятами под балалайку поскакал. А сегодня я — жеребенок. Выдумщик ты, деда!
Дед поднял вверх указательный палец и загадочно улыбнулся:
— Чуешь?
Внук прислушался:
— Что?
— А у наших у ворот ходит пестрый хоровод. Ребята собрались куда-то. Наверно, тебя кликать сейчас начнут.
И угадал дедуля.
— Ге-е-е-енка! — раздалось за воротами.
Хозяин подворья развел руками: мол, ничего не поделаешь, отвечай. Внук почесал затылок — как же это он забыл, что подрядился пойти с утра за земляникой. Дед как заранее догадался: стакан с квасом и ломоть хлеба, прикрытые обрывком старой газеты, ждали Генку на скамейке возле завалинки.
— Иду, иду, — прокричал он в ответ и бросился уминать хлеб, запивая кисловатым квасом. — Подождите. Иду-у!
Недалеко к стене прислонилось берестяное светло-желтое лукошко. Пока Генка жевал, удивлялся: «И как дед все прознал и заранее приготовил? С ребятами он не разговаривал, о намерениях пойти в лес я ему не рассказывал. А будто мысли мои прочитал: и хлеб приготовил, и лукошко выставил. Раньше не так охотно в лес отпускал, а на этот раз ни словом не воспротивился. Дивно. Наверно, я стал совсем большим».
— Прочь, прочь! — замахал Генка руками на подлетевшую осу. Та уселась на стену избы и, пошевеливая усами, поползла в сторону стакана с квасом. Генка принялся сворачивать газетный обрывок в трубку. Замахнулся, но ударить не успел.
Дед стоял спиной. Странно, затылком, что ли, видел, если вдруг проговорил:
— Ос убивать нельзя. Живые они, как мы с тобой. Для радости на свет появились.
Внук опустил «оружие», глотнул квасу и бросился на выход.
— Дедуля, спасибочки! Скоро ягод тебе принесу…
Генка не оглянулся и не увидел, как дед помахал ему вслед рукой. Не услышал он и то, как дед выговаривал петуху за жадность: куриный вожак отгонял настырного воробья от корыта. Не слышал внук, как дед, поглаживая собачонку, обещал ей к вечеру добрую кость, которую «внук беспременно обгложет так, чтобы и тебе, Пеструшка, мяска с прожилочкой хватило».
Переходя от одной зеленой поляны с краснеющими ягодами к другой, Генка вдруг услышал странный рев в небе. Последовали гулкие разрывы в той стороне, где осталась деревня. Ребята переглянулись: неведомый молот ухал и ухал так, что земля подрагивала даже в лесу. В окружении высоких елей и сосен Генка и его товарищи не могли видеть, как стая пикирующих бомбардировщиков с черными крестами на крыльях падала почти отвесно на деревенские дома, оставляя после бомбометания развороченные проплешины земли. После нескольких воздушных атак от строений ничего не осталось.
Побросав лукошки, корзинки и бидоны, мальчишки кинулись по лесной тропинке в деревню. На околице их встретил вой испуганных собак и запах гари. Привычная глазу картинка исчезла. Деревни не было.
Пораженный Генка разглядывал незнакомый пустырь. Ни избы на нем, ни амбара, и сарай с сеновалом исчезли. Ничего… Свежевзъерошенная земля да чадящие остатки бревен ничем не напоминали дедово хозяйство. Где Пеструшка, где дедуля? Куда он мог деться? В ушах звучал его тихий голос: «Ос убивать нельзя…»
Белорусский городок Новоборисов тонул в малахитовой дымке июньской зелени с выглядывавшими из нее остроконечными макушками серебристых тополей. Крыши приземистых строений попрятались среди деревьев, и только то тут, то там чернеющие коньки указывали на места расположения домов. Летнее разноголосье птиц то и дело перебивали громкие петушиные крики, лай собак по дворам да мычание полнотелых коров. К гомону живого мира местный люд давно привык, внимания почти не обращал и занят был тем, к чему призывали советские порядки: общественным трудом, — и тем, что кормило народ, — огородами.
Невысокого роста худенький паренек уже с час сидел на лавке возле приземистого, отмеченного временем дома и выстругивал свежее удилище. Старое тоже еще сгодилось бы, но батька намедни посмеялся:
— Скоро пескарь размером с мизинец, Толя, твое удилище сломает!
Обидно, когда высмеивают. Пусть и отец.
Солнце клонилось к закату. Мошкара бойкими стайками дрожала в теплом воздухе и норовила то попасть в ноздри, то залететь в рот. Иногда небезуспешно. И тогда одновременно рука отмахивалась, рот отплевывался, а горло выражало недовольство коротким:
— Пшли!
«Эх, с погодой бы на завтра повезло!» — мысль эта снова и снова возвращалась к юному рыбаку под чирканье ножа. С утра собирались с батькой на Березину.
— Вот надоедные! Пшли! — рука его очередной раз отогнала вьющихся мошек.
«Воскресенье провели с отцом на реке, и завтра с утра батька порыбачит, а там и на работу ему пора. Оставит лодку, придется мне справляться в одиночестве. Будет ли улов?» — в голове роились обрывки недавних событий и забота о завтрашнем дне.
