Днем по улицам Новоборисова прострекотали первые мотоциклетки с немцами в пыльной серой форме. Затем их повалило, словно саранчи. Шли и ехали, кричали гортанно на всем протяжении улиц, по которым двигались. Захлопали калитки, затрещали изгороди. Не слышно стало ни птичьего пения, ни криков петухов. Громкий лай собак сменялся редкими выстрелами и последующим хохотом оккупантов. К вечеру ни одна собака не тявкала. Незваные гости размещались по домам и квартирам. До самой ночи.
В родительский дом Толика тоже зашел какой-то чин и громко крикнул:
— Здесь есть кто-то болеть?
Мать кивнула, показывая на кровать, куда незадолго до прихода немца положила дочь, попросив стонать погромче:
— Дите болеет…
— Чума? Тиф? — опять закричал фашист.
— Кто его знает? Может, тиф, а может, и чума, — ответила мать.
Немец тут же развернулся и вышел. Война только началась. Никто из захватчиков, из немецкого начальства еще не знал, как вести себя в случаях выявления заразных заболеваний среди населения. Это через полгода фашисты принялись сжигать опасные дома вместе с обитателями, но двадцать шестого июня тысяча девятьсот сорок первого года гитлеровцы пометили дом номер тридцать девять как непригодный для жительства и больше в нем не появлялись.
Потянулись долгие дни оккупации. Они складывались в недели, месяцы, годы…
Бывало такое, что семья не ела днями. Сестра исхудала и словно светилась от падавшего на нее света. Мать едва держалась на ногах. От отца помощи ждать не приходилось, он партизанил где-то далеко от родных краев.
Флаг оставался там, куда его спрятал Толик, но найди немцы бачок, и тогда смерть от голода стала бы предпочтительней, чем смерть от пыток. Паренек уже понимал, чем рисковал, держа красное полотнище в своем огороде. Каждую неделю прямо у стены бывшего городского клуба фашисты казнили выявленных подпольщиков и задержанных партизан.
— Так будет с каждым противником режима! — комментировал переводчик.
Переживания за флаг смешивались с горькими мыслями о родных. Мать еще ходила, а сестра к весне слегла и больше не вставала. Чем помочь?
«Я за реченьку гляжу в голубую даль», — напевал Толик едва слышно, ползая на коленках по весеннему огороду в поисках молодой крапивы. Сил на песни оставалось немного.
— Что делать русский мальчик? — раздалось так близко и громко, что Толик вздрогнул.
Два немца со свисавшими с плеч автоматами пристально рассматривали огород.
— Ты есть прятать…
«Неужели прознали?» — страшная мысль лишила сил. Толик сел на едва проклюнувшуюся траву.
— Ты есть прятать золото свой земля от немецкий зольдат? — фрицы загоготали и двинулись дальше, оглядываясь на побелевшее лицо паренька.
— М-м-м, — всхлипы рвались из его груди, но остались внутри, где-то рядом с сердцем. Жарко… Сухие глаза горели. «Зачем сижу я здесь, рядом с закопанным бачком?» — память отказывала. Толик забыл, что дома его заждались. Мать хотела сварить нарванную сыном крапиву и похлебкой покормить детей. Время шло, сын не возвращался.
Женщина выглянула из дверей дома. Мальчик безмолвно сидел на траве.
— Толя, ты не уснул там? У меня вода кипит, — негромкие слова матери подняли его с земли.
У всего бывает концовка. В июле сорок четвертого года город охватила хаотичная стрельба: пулеметы, автоматы, винтовки… Примешивались лязг гусениц и залпы танковых пушек — краснозвездные тридцатьчетверки несли свободу, мысли о которой ни на минуту не оставляли жителей белорусского городка. За полдня город очистили от тех, кто считал себя высшей нацией. Не успевшие бежать носители черных и серых мундиров дружно сдавались в плен.
В ста метрах от родительского дома на время небольшого отдыха перед очередным наступлением разместился танковый батальон тридцатьчетверок. Экипажи занимались подготовкой машин к новым походам.
— Пойдемте-ка, дяденька. Покажу вам одно дело, — взволнованный То лик дергал за рукав пыльного комбинезона молоденького совсем танкиста.
— Чего тебе? — удивился тот.
— Пойдемте, — Толик продолжал тянуть бойца за рукав.
— Далеко?
— Нет, рядышком тут.
— Ну, пошли, босоногий, — рассмеялся танкист.
Усмешка с его лица сползла сразу, стоило увидеть развернутый на пустыре флаг.
— Откуда у тебя знамя? — перебирая руками красную материю, спросил танкист.
— С Березины. В воде нашел, — ответил Толик. — Стрелял немецкий самолет, когда я флаг в лодке сушил, не попал. Высушил и вот… храню третий год.
— Молодец! Братец, да ты настоящий герой! Знамя я забираю, — танкист хлопнул Толика по плечу и принялся сворачивать полотнище.
— Нет, просто так не отдам, — в словах паренька прозвучало не упрямство, а что-то иное. — Возьмите меня к себе в танк. Воевать пойду. Мать поднимет мою сестру, а двоих нас ей тяжело прокормить. Нечего в городе есть. Мне уже пятнадцать. Возьмите!
— Братец, в армию тебе все одно рановато. Впрочем… — танкист замялся. — Бери знамя, пошли.
