— Ну, конечно, он меняет цвет. Садится на зеленый листик и сам становится зеленым. Ты тоже зеленел, мой жабеныш?
Его рука тихонько коснулась кончиков ее пальцев.
— Слушай меня, кокетка, когда я объясняю технику Смайли «хамелеон-броненосец» такой невнимательной слушательнице.
Лицо ее склонилось к нему, и в глазах светилось неприкрытое восхищение.
— Техника эта исходит из теории, что любой собеседник ни к кому так не привязан, как к самому себе, и его привлекает лишь свой собственный образ. И ты стараешься окраситься в социальные, личностные, политические и интеллектуальные цвета спектра, свойственные допрашиваемому.
— Ты потрясающий лягушонок. Ну, до чего умный любовник.
— Помолчи. Но порой начинаешь чувствовать себя полным идиотом или просто страшно неудобно. И в таком случае становишься броненосцем.
— И затягиваешься в такие твердые поясочки, лягушонок?
— Нет. Стараешься поставить вторую сторону в столь неудобное положение, чтобы он ощутил твое превосходство. В свое время мне пришлось иметь дело с одним пожилым епископом. Я с него пушинки сдувал, и пол-отпуска он меня таскал по своей епархии. Но, созерцая лицо епископа, я представил себе его обросшим густой шерстью и почувствовал власть над ним. Остальное было делом голой техники. Я представлял его себе в виде обезьяны, сажал в мешок и вывешивал за окно, отправлял его голым на масонский банкет, заставлял, как змею, ползать на брюхе...
— Ты мой умненький любовничек-лягушоночек.
Так оно и должно было быть. Но в недавнем разговоре с Мастоном сила, которую придавало ему ощущение отьединенности, покинула его; он слишком близко стал все принимать к сердцу. Когда Мастон сделал первый ход, Смайли был слишком усталым и преисполненным отвращения, чтобы сообразить, что к чему. Он предположил, что Эльза Феннан убила своего мужа, что у нее, очевидно, были на то причины, и это не должно было его больше интересовать. Проблемы больше не существовало. Подозрения, его опыт, выводы, здравый смысл — брать их в расчет Мастон не желал. Фактом были бумаги. Министры, среди которых самым неколебимым фактом был министр внутренних дел. Департамент не мог позволить себе втягиваться в неприятности из-за смутных подозрений, возникших у какого-то офицера, тем более если речь шла о полиции.
Смайли чувствовал усталость, глубокую тяжелую усталость. Он неторопливо двинулся к дому. Обедать он сегодня вечером будет вне дома. Возьмет что-то особенное. Теперь только время ленча — и он проведет день, листая книгу ганзейского купца Олеария о путешествии по русскому континенту. Пообедает он в ресторанчике, где бывал с Анной, и единственный тост поднимет за удачливого убийцу, может быть, за Эльзу, с благодарностью за то, что, оборвав жизнь Самуэля Феннана, она покончила и с карьерой Джорджа Смайли.
Он вспомнил, что ему надо взять белье из прачечной на Слоан-стрит, и наконец повернул на Байуотер-стрит, найдя место для парковки автомобиля примерно в трех зданиях от своего дома. Он вылез из машины, зажав под мышкой большой пакет коричневой бумаги, полученный им в прачечной, старательно закрыл машину и по привычке обошел вокруг нее, подергав ручки. По-прежнему моросил мелкий дождь. Он с сокрушением подумал, что кто-то опять поставил свою машину напротив его дома. Слава богу, что миссис Чапел закрыла окно в спальне, в противном случае дождь мог бы...
Внезапно он насторожился. Кто-то был в его кабинете. Блеснул лучик, мелькнула тень, напоминающая человека. Там кто-то есть, он в этом уверен. Он увидел или ему подсказал инстинкт? Или же это ему сообщили навыки его профессии? Нервы или отточенное чутье, полузабытое умение воспринимать тревожный сигнал предупредили его, и он прислушался к этому предупреждению.
Поразмышляв несколько секунд, он сунул ключи обратно в карман плаща, поднялся по ступенькам к своей собственной двери и позвонил.
Звук эхом разнесся по всему дому. После минутного молчания до слуха Смайли донеслись приближающиеся к двери шаги, твердые и уверенные. Звяканье цепочки, щелканье ингерсолловского замка, и дверь открылась мягко и бесшумно.
Смайли никогда раньше не видел его. Высокий, симпатичный, с открытым лицом, лет тридцати пяти. Легкий серый пиджак, белая рубашка и серебристый галстук — типичный дипломат. Немец или швед. Его левая рука многозначительно покоилась в кармане пиджака.
Смайли застенчиво посмотрел на него.
— Добрый день. Простите, мистер Смайли у себя?
Дверь открылась настежь. Легкая пауза.
— Да. Не хотите ли войти?
Какую-то долю секунды он медлил.
— Нет, спасибо. Не будете ли вы так любезны передать ему? — Протянув человеку пакет с бельем из прачечной, он снова одолел ступени и направился к своей машине. Он знал, что ему смотрят в спину. Двинув с места машину, он повернул и поехал по Слоан-стрит, даже не взглянув на свой дом. Найдя стоянку, он зарулил на нее и мгновенно записал в блокнот семь номеров машин. Все они стояли на Байуотер-стрит.
