— Больше тренировок не будет. Мы и так достигли нужной стадии развития.
Теперь Люмена слушали всегда с настороженной серьёзностью.
— Почему ты так думаешь? — решился спросить Шайло.
— Видно.
Тобиас не мог терпеть тишину и потому поспешил произнести:
— И теперь можно в полной степени собою гордиться.
Никто не хотел молчать при нём. А Рамил всё смотрел на Люмена. Тот ни разу не повернулся к ним и всё продолжал всматриваться в чернеющую даль. Как если бы там было нечто скрытое.
— Здесь столько воздуха.
Они замолчали когда заговорил Люмен, вмиг приковавшись к нему взглядами. Он говорил не так как они и в тот миг это ощущалось особенно явственно. Грудь тяжело вздымалась, глаза опасно и в то же время восторженно сверкают.
Да, ему бы так же хотелось упиваться… хоть это и невозможно.
— Только посмотрите.
И они смотрели, потому что иначе не могли и в тот миг видели тоже, что и их брат. И всего лишь на миг Рамил ощутил, а у Гавила вырвался судорожный вздох, застыл и Лукас с Дианом, а Тобиас рассмеялся про себя. Только Шайло подошёл ближе, чтобы стать рядом с Люменом, ему было спокойно наконец.
— Я вижу! — восторженно прошептал Гавил.
Костёр из настоящих веток трещал и потрескивал с жадностью набрасываясь на новые палки, которые в него подкладывала бледня рука. Вся фигура была закутана в меховую куртку, лицо скрывал капюшон. Оба человека сидели на устланных шкурами камнях у огня и оранжевые отсветы играли на их одеждах. Позади дети лакомились тюленьими глазами.
— Ты…
— Костёр горит хорошо.
— И всё-таки у нас не получилось.
Улыбка, даже если не видно лица. Когда она наклонилась длинная золотая прядь выпала из капюшона.
— Получится.
Одна из женщин вышла и увела притихшего ребёнка в хижину из шкур и меха. Каждая хижина была украшена черепом животного: оленя, моржа и белого медведя. Часть костей ровными рядами ловили ветер, отзываясь на неспокойную морозную ночь. В воздухе пахло кострами и покрытым обледенелой коркой снегом. Далеко-далеко позади тёмные фигуры передвигались, занимаясь делами племени.
— Госпожа.
— Говори.
Енор получил разрешение и заговорил, страшась и желая одновременно заглянуть в мудрые глаза, где за мудростью всегда скрывалась анархия.
— Они уже заметили исчезновение детей.
Взгляд его скользнул на маленький силуэты и вернулся к костру. Слишком много веток и потому пламя поднимается так высоко, опаляя жаром.
— Так и должно было быть.
— Расходятся легенды. — Пауза. — И о том, кто похищает их, о тебе.
Дохнувший ветер поднял пепел и кинул к его ногам, чуть не коснувшись носков ботинок из тюленьей кожи. И тут же улёгся как замирающее дыхание. Та, что сидела напротив, резко подняла глаза и тогда он увидел этот страшный блеск и замер не в силах отвернуться.
— Эти легенды трансформируются со временем. Благодаря Небесному Чертогу. Нужно предать негативный аспект и закрепить на общедоступном уровне.
— Чего ты хочешь?
Тишина затянулся и Енор уже не думал, что ему ответят.
— Себя.
— Я…
— Свободы. Свободы воли.
— Что нам делать с легендами?
— Они нам не важны. Ведь именно с этой целью мы забираем их, избавить от вгрызшегося в этот мир влияния.
— Но насколько целесообразно рассылать их… Ко всем ним. Я хочу сказать, мы не можем доверять благородным родам.
— Здесь не доверие решает всё, а выгода. Им так же выгодно сдвинуть гору. Мы же дали им точку опоры.
— Ты.
— Самое главное в каждом начале — побороть страх. Это всё равно, что убить себя и снова родиться.
Енор услышал, как ветер играет на костях, как подымается снежная стена в пустыне и трещит костёр между ними. Один ребёнок протянул руку и взял маленькую полую косточку и тут же принялся дуть в неё, подражая тому, что видел от взрослых. Когда-нибудь ему дадут настоящий музыкальный инструмент и тогда он будет играть. Большие собаки на длинных лапах свободно ходили между домов не трогая щенков. Самая крупная задрала морду и уставилась в беспросветно чёрное небо. Молочные туманности приглушали все звуки.
Он когда-то написал картину. И пока писал её, не мог делать ничего и не видел ничего, и иссушался с каждым днём. А когда закончил и увидел своё творение, целиком возликовал и преисполнился сил, которых ещё никогда не знал.
Тогда пришли люди и увидели картину, и нарекли ее не имеющей права на существование. Тогда была такая же чёрная ночь, такие же мутные следы на небе и ему дали всего один час, чтобы уничтожить полотно.
И Енор сбежал, оставив картину на месте. Не имея дерзости забрать её, не имея силы уничтожить.
Что с ней случилось после, Енор так и не узнал. Хотя, сомнений у него оставалось мало.
— Я тогда не понимал, почему они хотят сжечь её, — проговорил он. — Но благодаря тебе мне стало понятно. Контроль. Но разве мы не добиваемся того же контроля? И всё же ты хочешь добыть это. Да, мне не нужен ответ на первый вопрос. Но почему они помешали нам? Разве отверженные могут ходить, разве им доступна мотивация?
— Я узнаю это, — в словах прозвучал потаённый вызов и угроза. — Не стоит опасаться меня, Енор, тебе я не причиню вреда.
— И всё же я боюсь.
— Разве мой создатель не всеблаг?