«Я вижу как ты стоишь, сын Мой. Как требовательно и яростно впиваешься в Меня взглядом горящих глаз. В каждом твоём слове живое требование высказать или же высказаться. Тебе всегда того не терпелось, ты ведь и не видел в себе подобного. Желание соответствия, сообразности. Но сообразности себе же. Люмен, всегда всё видишь только через себя, и даже мир меряешь собою. И потому сейчас в каждом вдохе столько негодования и обиды. Ты обижен? Но чем? Лишь слабые обижаются на правду. А та бывает слишком горька».
— Люмен.
«Ты знаешь. Вот что Я вижу в тебе. И белая прядь в волосах, правда, ужасна, правда, горька».
— Люмен, хранить — значит сохранить нечто до передачи другому. В этом суть мирозданья. Естественный ход вещей не просто пустые слова, которые Чертог проливает на всё существующее.
— Но не живущее.
Император молчал некоторое время и когда произнёс заветные слова, те сорвались тяжёлым ударом:
— Да.
Не сразу тот заговорил.
— Тебе не следовало входить в это. Хоть тут и Моя вина.
«Ты знаешь, как жаль, тебя-то я уберечь и не смог».
«Вижу по глазам, слышу в дыхании. Есть то, что изменяет не оставляя ничего от прежнего мира».
Покой ушёл. Внутри одно ревущее пламя. Жаль, жаль…
— Когда-то давно Мой создатель привел меня сюда, чтобы сказать то, что я скажу тебе. — Ответом ему было резкое движение головой. — Не должно избегать неизбежного. Когда догорает один костёр, зажигают другой.
— Или подкидывают ветки в этот.
Неожиданно Император сам резко сделал шаг вперёд и тут же остановился, вдруг источая опасность.
— Игра слов. Игра воображения. — Голос выровнялся настолько плавно, что постороннее ухо и не заметило бы перехода. Только Люмен продолжал следить за существом перед ним, но не как хищный зверь, а как человек смотрит на белое пламя в сплошной темноте.
— А Шайло и Лукас, все они, что будет с остальными?
— Тебе и так уже известен ответ.
Сильный толчок. Император не мог не заметить его и держась всё так же расслабленно, с виду оставался наготове.
— Со всем… — Люмен как будто находился в трансе и всё повторял, — всё…
— Так должно быть.
Молчание.
— Таков естественный ход вещей.
И снова тишина, обволакивающая как сладость и тяжёлая как покров на ложе.
— Но приятие — единственный путь.
Люмен встрепенулся словно избавляясь от наваждения, мигом вернулась вся острота восприятия.
Жаль, жаль…
— Ты хотел говорить со мной, так говори, — говорил Император. — Почему ты, Люмен, молчишь теперь?
— Но ведь все мои слова заранее известны. — Тем не менее, на губах усмешки не было. — Легионеры созданы так, чтобы удовлетворять всем выставленным требованиям. Мы не способны даже задуматься над тем, почему каждую ночь появляется туманность, не способны задавать вопросы.
— А ты способен, — ответил Император, придавая голосу отголосок веселья, когда глаза оставались такими же непроницаемыми.
Люмен вдруг посмотрел на него всего на миг, дав в глазах отразиться тому, что владело им, не отпускало и рвало каждое мгновение, раздирая на части.
И Он замер, абсолютная неподвижность сковала тело того, кто назывался хранителем.
— Не нужно.
— Я не могу иначе.
— Ты должен!
Впервые Люмен слышал как Он повысил голос, но тут же успокоился.
— Пусть тебя Я выделял среди остальных, но даже ты не имеешь права вмешиваться в миропорядок. Постиг ли ты его суть? Сделал ли великий прорыв? И пусть так, но и то всего лишь малая часть от вселенной. Что ты знаешь, что воображаешь, что понимаешь? Кроха, раздробленная часть от всего и мысль, рождённая в гордыне, что одно существо может всё постичь.
— Но Твоя исходит от другого.
Остановившись, Император спросил:
— От чего же?
— Почему? — вопросом на вопрос ответил второй из них.
— Потому, — терпеливо повторил первый, — что так должно быть.
— Я не принимаю этого.
— Это не тебе решать.
— Мне.
Слишком много всего было в произнесённом и Он в который раз подумал о неотвратимости.
— Люмен, всё в мире, так или иначе, имело начало. Тебе известно что из этого следует. Как сон естественное продолжение рождения.
— Не так, есть и другое определение.
— К чему искать другие слова?
— Оно правдивее.
— Мне жаль, что это произошло с тобой. Но даже если так, ищи покоя, от осознания необратимости станет легче со временем.
— Тебе стало? — Это прозвучало с явным вызовом и Император остановился в своих рассуждениях. Так уж ли всё зашло далеко, чтобы привести к потребности вести себя строптиво?
— В какой-то степени.
— Как…
Его голос выдавал неверие и изумление.
— Как можно смириться? Но иного выхода нет.
И в который раз Он ощутил этот сильный глубокий толчок.
— Я спрашивал не о том, — хорошо поставленный голос звучал твёрдо и даже сейчас Он испытал удовольствие от полученного результата. Даже сейчас, когда свершилось непозволенное и в тайну проник тот, кто не должен был проникать в неё. — Как Ты. — На последнем слове Люмен сделал ударение. — Ты смог смириться этим?
— Что Мне оставалось?
Вопрос обезоружил стоящего напротив легионера и, воспользовавшись паузой, Император произнёс:
— Я.