Тело Донхэ – точнее, то, что от него осталось – стало полностью черным, затем резко уменьшилось в размерах и превратилось в бесформенную кучу пепла. Та же участь постигла и сердце, и все прочие оторванные куски – даже кровавые следы оставили на своем месте только прах.
Чанмин не спорил. Его голова шла кругом от осознания только что случившегося и настойчивого зова господина, который почему-то воспринимался как вой раненого зверя. Наверное, этот жестокий вампир сейчас выглядел совсем жалко: беспомощный, с бегущими из невидящих глаз слезами. Чанмину его было жаль даже больше, чем Донхэ. Он оплакивал уже второго ребенка, снова не сумел защитить сына. Но разве же он мог знать, что бестолковый отпрыск сам пойдет навстречу верной смерти?
Чанмина доставили в частную клинику, переодели в пижаму и забинтовали, словно он только что перенес операцию. Информация мгновенно поступила в СМИ, и скоро к зданию клиники потянулась вереница жадных до сенсаций репортеров и обеспокоенных судьбой «оппы» фанаток. Чанмин еще «отходил от наркоза», так что к народу вышли Юно с Кюхёном, уже облаченным в джинсы и свитер. Герцог говорил красиво, но бесстрастно и зачем-то несколько раз упомянул майора, надеясь таким образом оградить его от подозрений (пришелец уехал за макнэ), – лишний удар под дых и без того расстроенным хоминщицам, новый хворост в ритуальный костер странноватых шипперов 2Ю. А вот монах был бледен и взволнован до крайности, на качественных фотографиях каждый мог рассмотреть искусанные губы, – ЧанКю реальны, макнэ СуДжу даже не в силах скрыть переполняющие его эмоции!
Под занавес решили все же впустить пару репортеров в палату к Чанмину – сделать фото и убедить людей, что он жив. Вампир якобы с трудом разлепил веки и пробормотал, что с ним все будет хорошо. Довольные журналисты, получив эксклюзивные фото, ушли. Чанмин поудобнее устроился на кровати, прислонившись спиной к подушке, и лениво почесал перебинтованную шею. Он не позволял себе выпасть из реальности, но все же был одной ногой в прострации.
- Как твои ладони? – спросил герцог и, осторожно, чтобы не коснуться пострадавшей кожи, взял монаха за руки.
- Еще болят, – признал Кюхён, улыбнувшись. – Переодеваться было сложно.
- Почему же ты не попросил помочь тебе? – с почти нежным укором в голосе поинтересовался герцог. Чуть поднять концентрацию ласки, и вышел бы идеальный тон для общения с милой возлюбленной, ребенком или малышом Минни. Кюхён ответил ему без слов – пристальный взгляд сам сказал, что монах думает о предоставлении оборотню шанса снять с него блузку и юбку. Юно усмехнулся. – Что ж, в любом случае, стоит наложить повязки.
- Не думаю, настоящих повреждений ведь нет, – ответил Кюхён, снова посмотрев на свои ладони, все еще лежавшие на ладонях герцога.
Они оба замолчали, не двигаясь. В сознании монаха замелькала, словно светлячок, некая очень важная мысль, которую он из-за пережитого потрясения никак не мог поймать. Это было похоже на воспоминание о сне: образы вспыхивают в голове, но как только пытаешься на них сосредоточиться и воссоздать всю историю, они незамедлительно ускользают. А Юно хорошо понимал, что творится в его сердце (хоть сердце тут играло далеко не решающую роль). Он удивлялся тому, как давно перестал обращать на монаха внимание, испытывать к нему интерес и вообще считать привлекательным. А ведь в нем самым интригующим образом сочетались великая магическая сила и физическая хрупкость, проницательность и совершенная невинность. Герцог был тем, кто впервые коснулся его губ, кто заставил его перестать считать себя бесполым созданием, лишенным сексуальности (уже потом монах, поняв это, догадался влюбиться в другого). Сейчас он казался опять, как прошлой весной, симпатичным и манящим. Склоненная голова, задумчивый взгляд, худые плечи под плотной материей свитера...
Раздались три громких хлопка в ладоши, и герцог с монахом одновременно очнулись, повернувшись к источнику звука – Чанмину.
- Наш альфа-самец снова в родной стихии, – сказал вампир. – Разодрал кого-то в клочья – надо бы теперь и сексом заняться, иначе получается как выпить и не покурить.
- Разодрал... – пролепетал себе под нос Кюхён. Он не стал вырываться.
- Заткнись, – грубо приказал Юно. – Я всего лишь забочусь о своем друге. Да, между друзьями такое бывает – но откуда тебе знать, если у тебя имеются лишь господа, любовники и враги? Впрочем, оправдываться я не собираюсь, – гордо добавил оборотень. – Кюхён мне симпатичен, а после победы в битве я действительно испытываю усиленное влечение. Но это не значит, что я попробую соблазнить его. Он непорочен и влюблен; и то, и другое достойно уважения.
- Благородно, – фыркнул Чанмин.
- О боги, почему же я сразу не подумал об этом? – встревоженно воскликнул Кюхён, все-таки убирая свои руки. – Ты солгал, профессор умер не сам! Его убил Хичоль!
- Он молодец, – гордо улыбаясь, ответил герцог. – Моя школа.
- Он же не убийца! Он певец! – закричал Кюхён с отчаянием в голосе. – Как ты мог заставить его?!
- Просто убедительно попросил, – сказал герцог, пожав плечами.
