Певец поднял руку, чтобы помахать ему, но почти сразу уронил. Он не мог пошевелиться, и не только из-за боли, которая стремительно утихала, или опустошенности после оргазма. Хичоль номер один, конечно, не был способен сопротивляться Хичолю номер два, потакать всем прихотям было единственным выходом. Но отдаваться двойнику следовало со скорбной физиономией, а не достойными порнографии стонами-криками. Надо было как можно скорее принять душ, отругать себя последними словами и бежать к Кюхёну, раз уж Хичоль заработал своей пятой точкой право разгуливать по всем помещениям.
Артист с трудом заставил себя приподняться на локте. Когда он примерно на четверть приблизился к тому, чтобы встать, в комнату вошла бесцельно слонявшаяся по зданию Настя. Она застыла на пороге, оставив штору позади, и с каждой секундой отвращение все явственнее отражалось на ее лице.
- Ты как будто голых Хичолей никогда не видела, – фыркнул айдол, даже не думая скорее чем-нибудь прикрыться.
- Это сперма, что ли? – Проводница с омерзением указала на перепачканный ковер.
- То есть вот тут она противная, – возмутился Хичоль, – а когда у тебя на одежде, мимо рта пролетевшая, – за модный принт сойдет?
- Какое же ты чмо, – рассердилась Настя. – Еще и мое место занял! Надеюсь, этот псих затрахает тебя до смерти.
- Глядите, как легко «оппа» поменялся на «психа», – пропел Хичоль, улегшись на спину. – Я же ему все расскажу.
- Я тоже кое-кому сейчас все расскажу, – прошипела Настя, отдергивая штору, чтобы выйти. – Говорят, он в себя пришел. Ему даже простого анальгина не дают, чтобы кровь не портить. От боли чуть ли не в бреду. А тут я – с новостями про его единственного и неповторимого. Сразу загнется или еще помучается?
Настя ушла. Она, конечно, ничего говорить не собиралась. Но Хичоль не смог сдержать слез. Ради чего бы он ни спал с двойником, это было предательством.
Боль и темнота; и та, и другая – бесконечные, абсолютные. Кюхён старался переключиться на что-нибудь еще: например, на слух или тактильные ощущения – но все равно осознавал, что время от времени забывается. Это было недопустимо, ведь в любой момент кто-то мог укусить его, и тогда требовалось незамедлительно произвести корректировку воспоминаний. Впрочем, до сих пор никто не появился в том месте, где находился раненый. Монах отвлекался на исследование всего, до чего мог дотянуться. Пальцы еще не приучились выполнять функцию глаз, но он старался представлять себе то, чего касался. Одеяло. С одной стороны кровати – гладкая стена, с другой – тумбочка, сверху на ней – ничего, кроме стеклянного стакана с некой жидкостью. У тумбочки – три ящика, все – запертые.
Неожиданно раздался странный шум – судя по всему, в сторону отъехала входная дверь-купе. За этим последовали шаги. Монах повернул голову в ту сторону, откуда доносились эти звуки.
- Кто здесь? – спросил он, с трудом разлепив пересохшие и уже основательно искусанные губы.
- И правда, как похож-то, – тихо произнес по-английски некий мужчина. Кюхён не понял ни слова, но дальше произошло то, что не требовало перевода – гость провел пальцами сначала по его шее, а затем груди, найдя под тонкой футболкой левый сосок и погладив его. – Хорошенький… Глазки только жаль…
Рука гостя поползла ниже, под одеяло. Кюхён, страдавший от непрекращающейся боли, не смог подавить вспышку ярости – и наглец, едва успевший положить ладонь на живот раненого, свалился на пол, пронзаемый электрическими разрядами. А монах невольно издал протяжный стон: от этого усилия мучения стали хуже.
- Это еще что за шуточки?! – закричал Николас, когда магическая атака завершилась. Он выпрямился, одернул на себе пиджак и безуспешно пригладил вставшие дыбом волосы. Монах выглядел очень слабым, но, по всей видимости, это не мешало ему пресекать посягательства на свое изможденное тело. Председатель сказал себе, что человек, только что перенесший столь страшную травму, не отвечает за свои действия. Успокоившись, он произнес по-корейски – ласково, но, на всякий случай, оставаясь на расстоянии от своего «подарка»: – Не бойся меня. Я не обижу. Меня зовут Николас Уайтстоун, я главный слуга господина Хичоля.
- Где я? – поинтересовался Кюхён. Каждое слово отзывалось болью. Он хотел снова потерять сознание, чтобы хоть немного отдохнуть от нее.
- Не могу сказать, – признался Николас. – Господин запретил. Ты чего-нибудь хочешь? Поесть? Попить?
Кюхён чуть заметно помотал головой, не поднимая ее с подушки.
Дверь снова отъехала в сторону, и в палату вошел Хёкдже. Увидев Николаса, он без предисловий указал большим пальцем за свою спину и сказал:
- Иди к папе, ты ему нужен. Потом свою игрушку посмотришь. Сейчас все равно без толку до него докапываться, ему плохо.
- Да, ваше высочество, – кивнул Председатель, покидая палату. Если уважать Хангена ему и не приказывали, то сын господина получил непререкаемый статус принца.
Хёкдже подошел к одному из шкафчиков с лекарствами, чтобы наполнить чем-то шприц, а затем вернулся к монаху и взял его за руку. Едва игла коснулась кожи, Кюхён вздрогнул и обеспокоенно спросил:
