Пятая седмица огласится именем святого Иоанна Лествичника, как величайшего из подвижников благочестия, который не только сам, как орел, воспарял над всем земным, но в творениях своих начертал и для других лествицу к небу.
Последняя неделя четыредесятницы начнется ублажением памяти преподобной Марии Египетской, как трогательнейшего образца покаяния; ибо первой половиной жизни своей она, как известно, превзошла едва не всех грешников, a в продолжение последней удивила чистотой своей самих ангелов.
В нынешний день недельный, по уставу Святой Церкви, прославляются подвиги святого Григория Паламы, архиепископа Фессалонитского.
При таком распорядке в церковном уставе, в каждую седмицу нынешнего поста первый источник для душевного назидания нашего есть воспоминание, вместе с Церковью, того лица или события, коему посвящена неделя. Мы тем с большей охотой воспользуемся ныне этим источником — и для вас, и для себя, что он, как ни близко протекает от каждого, но к сожалению весьма мало употребляется в дело, так что для многих почти вовсе неизвестен. Таким образом, слова и беседы наши с вами, если не будут иметь другого какого действия, то по крайней мере, сделают сколько-нибудь известным этот святой источник.
Итак, ныне, как мы сказали, совершается хвалебная память сущего во святых отца нашего Григория Паламы.
Чем заслужил он столь великую честь?
Не тем ли, что был пастырь знаменитой, особенно в древности, паствы Фессалонитской? Но мы имеем пространный список пастырей этой Церкви, и ни один из них не разделяет этой чести со святым Григорием.
Или, может быть, он прославляется за то, что был просвещеннейший святитель своего времени и оставил нам много своих поучительных творений? Но и за это отличие следовало бы прославлять не его одного, но и многих других, чего однако же не делает Святая Церковь в этот день.
Можно еще предположить, что святой Григорий ублажается так за свою особенную святость. Это гораздо ближе к делу; ибо без святости жизни он никоим образом не сделался бы предметом похвалы для Церкви. Но и эта причина не объясняет всего, так как и святостью жизни отличался не он один, a многие.
Если целая седмица Святого Поста украшается именем святителя Григория, то должно быть в самых деяниях его есть нечто такое, почему он особенно приходит на память во время поста, и вследствие чего воспоминание о нем служит к особенному назиданию постящихся. Что бы это было такое?
Tо, что он, во-первых, был один из величайших подвижников в монашеском и, следовательно, постническом и труженническом образе жизни, на святой горе Афонской. Там провел он большую часть своих дней в посте, молитве и безмолвии, и там возрос он до той чистоты сердца и высоты духа, что сделался видимым и ощутительным для всех сосудом благодати Божией.
Tо, во-вторых, что святитель Григорий был ревностнейший поборник житья пустынного и, следовательно, постного, против тех, кто хотели очернить и унизить его разными клеветами. Последнее обстоятельство требует пояснения:, посему мы изложим некоторые подробности, которые таковы, что могут послужить к назиданию и в наше время.
Пустынножители горы Афонской, ведя образ жизни подвижнической, до того очищали себя от всего плотского и до того утончались и возвышались в духе, что многие из них сподобляемы были откровений и видений духовных, — особенно осияния светом небесным, подобным тому, который виден был вокруг Спасителя на Фаворе.
В явлении этом не только не было ничего противного духу Евангелия, но можно сказать — оно было доказательством и залогом того, что обещается в нем праведникам, т. е. что они сами просветятся как солнце в царствии небесном. Ибо удивительно ли, что те, кто предназначен сиять, как солнце, и ныне уже, на земле еще, озаряются, как луна, светом от духовного солнца, которое есть Христос Господь?
Но иначе смотрели на этот духовный опыт враги Православия. Вместо того, чтобы признать с благоговением в нем успех подвижников в духовной жизни, они смотрели на него, как на плод воображения. Мало того: начали разглашать всюду, что Афонские пустынники впали не только в самообольщение, но и в ересь. Будто бы они, сообщая этому пренебесному свету Божественность, вводят яко бы в Божество два начала — сотворенное и несотворенное, что подобным учением нарушаются даже основы веры.
Можете представить, братия, как горька была клевета эта для обитателей святой горы и как тяжела для всей православной церкви!
Среди тогдашних еретических треволнений Афон всегда был как духовный Арарат, на нем находил себе пристанище и спасался ковчег Православия. И вот на этом самом Арарате, как утверждали зломыслящие, является ересь, является под видом самым благочестивым и, следовательно, наиболее опасным! Такая мысль могла привести в смущение даже тех, коих «
