Симону и в голову не приходило, чтобы эта притча могла иметь хотя какое-нибудь отношение к грешнице, a еще меньше к нему самому, и потому он, с некоторой важностью и не без примеси раввинского самовозношения, ответил: «думаю, тот, которому более простил.» «Правильно ты рассудил», ответил ему Христос, и затем обратив его внимание на женщину, все еще омывавшую свою греховную жизнь слезами у ног Спасителя, произнес то праведное обличение Симону, которое было для него тем неожиданнее и громоноснее, что оно основывалось на сравнении его бессердечия и черствости с сокрушением и любовью этой грешной, плачущей женщины!
«
Можно представить себе, каким радостным трепетом охвачено было сердце бедной женщины, когда она сквозь рыдания слышала всю эту беседу, которая как сладостный голос бесконечно-чистой и нежной любви раздавался над ее склоненной к ногам божественного Учителя головой. Но ее радость перешла в полный и безграничный восторг, когда Господь Христос, обращаясь уже прямо к ней, с бесконечным человеколюбием сказал ей: «
Доселе она погрязала в бездне греха и в душе ее бушевала буря страстей. Она не знала, что такое мир, потому что находилась в постоянной брани и со своей совестью, и с окружающими людьми, и с Богом. Утопая в телесных наслаждениях, блистая наружной красотой и благоухая дорогими благовониями, она носила в своей душе целый ад терзаний, которые делали ее жизнь непрерывным страданием, каковым и вообще бывает жизнь всякого грешника. Только теперь она, охваченная и возрожденная неудержимым порывом покаяния, впервые узнала, как сладостен внутренний душевный мир, который, утишая бурю страстей, водворяет в душе и во всей жизни сладостное самоудовлетворение — как предчувствие блаженства неизреченного. Вот глубокий урок для всякого грешника! Предаваясь греху и валяясь в бездне порочности, он воображает, что находится в состоянии своего рода блаженства, пользуется жизнью с наслаждением. Но это лишь горькое заблуждение и ослепление, которое неминуемо должно замениться ужасным разочарованием. Это есть постепенное самоуничтожение, от которого может спасти только вера, и она именно, приводя человека к искреннему раскаянию, может водворить в его душе тот мир, который и есть необходимое условие истинно счастливой жизни.
В лице евангельской грешницы Церковь представляет нам пример того, как человек приходит к раскаянию под влиянием голоса своей собственной совести. Но есть и такие степени нравственного падения, на которых совесть подавляется настолько, что уже не в состоянии бороться с всеподавляющим и торжествующим грехом и потому человек нуждается для своего возвращения на путь истины в особых, более осязательных средствах.
Поразительный пример этого представляет жизнь преподобной Марии Египетской, прославление которой Святая Церковь приурочивает именно к пятой неделе великого поста. В ее лице мы видим даже более глубокое нравственное падение, чем в жизни евангельской грешницы. Эта последняя служила греху лишь как средству для удовлетворения потребностей своей жизни, a потому в душе ее никогда не погасала искра сознания ненормальности своего положения. Напротив, Мария Египетская, увлеченная вихрем страстей в таком бурном житейском море, как была в ее время Александрия, всецело отдалась греху, уже не как средству только для жизни, a как самой цели ее. Она не знала другой цели в жизни, кроме преступного самоуслаждения плоти, и для этого жертвовала даже всеми внешними удобствами жизни. Ничего святого уже не было и не шевелилось в ее сердце, и когда она отправилась в Святую землю вместе с паломниками, направлявшимися туда к празднику воздвиженья Святого Честного и Животворящего Креста Господня, то имела своей целью лишь продолжать свою грязную жизнь и там, на святой земле, увлекая в нее и других. На человеческий взгляд больше этого падения уже не может быть, и находящийся в таком состоянии человек есть жертва неминуемой вечной погибели. Но тайна Божьего промышления неисповедима и милость Божья беспредельна: нет такой степени греховного падения, от которой не могла бы восстановить грешника всеспасающая сила Божия.
