К 25 годам литературный талант Гоголя достиг своей зрелости. 1834 и 1835 гг. вообще стали самыми плодотворными в его творчестве. В этот период были созданы или задуманы все его главные произведения. В последующие 17 лет жизни он не обращался к новым сюжетам, а лишь обрабатывал старые. В 1834 г. Гоголь закончил два сборника повестей — «Арабески» и «Миргород». (В «Миргород» вошли «Тарас Бульба», «Вий», «Старосветские помещики» и «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».) В 1835 г. были написаны «Женитьба» и «Нос». Тогда же Гоголь начал «Ревизора», «Шинель» и «Мертвые души». Каждая из этих книг вошла в золотой фонд русской литературы. Повести «Арабесок» — «Невский проспект», «Портрет» и «Записки сумасшедшего» (вместе с написанной позже «Шинелью») — образовавшие так называемый «петербургский цикл», имели особенно глубокое влияние на всю дальнейшую русскую литературу. Ими было положено начало «натуральному» (или реалистическому) направлению в прозе, которое противопоставляло себя «романтическому». Гоголя справедливо считали родоначальником «натуральной» школы (Белинский даже называл ее «гоголевской»), но, вообще говоря, талант его был гораздо шире и не укладывался в какое-то одно направление. Художественный мир Гоголя очень сложен, и реальное постоянно соседствует в нем с фантастическим. Хотя после «Вия» он порвал с народной фантастикой и перенес действие своих произведений в плоскость современной, вполне реальной действительности, сверхъестественное продолжало играть в них важную роль. Только теперь Гоголь изображал не веселую суматоху, поднимаемую «бесовским племенем», а невидимые глазом порождения злого духа, возмущающие мир. С каждым годом он все острее ощущал его воздействие на человеческую жизнь. От повести к повести мы как бы чувствуем нарастание в них консистенции зла. Если в первой части «Вечеров…» зло нелепо и смешно, то в «Страшной мести» и «Вие» оно уже по-настоящему страшно. Однако сам автор еще не ощущает это изображаемое им зло как зло реально существующее, оно остается объектом его фантазии. Лишь временами, вглядываясь в рисуемые им образы, он словно замирает в изумлении перед его могуществом.
Первый еще неясно осознаваемый ужас перед всесилием мирового зла можно видеть в «Портрете» — удивительной повести, в которой так странно оказалась предугадана собственная судьба Гоголя. Внешний сюжет ее чисто романтический: талантливый художник пишет портрет таинственного ростовщика, имевшего сверхъестественное влияние на всех своих клиентов (душой каждого из тех, кто занимал у него деньги, овладевало зло, и он погибал какой-нибудь позорной смертью). Своей гениальной кистью художник сообщает портрету страшную силу, и тот превращается в дьявольское орудие, совращающее людей с истинного пути, пробуждающее в их душах зависть, корысть и другие разрушительные пороки. Поняв, что он сделался невольным пособником зла, художник отрекается от мира, — уходит в монастырь и замаливает свой грех в суровом монашестве. Символичны слова, которые он говорит перед смертью своему сыну: «Дивись, сын мой, ужасному могуществу беса. Он во все силится проникнуть: в наши дела, в наши мысли и даже в самое вдохновение художника. Бесчисленны будут жертвы этого адского духа, живущего невидимо, без образа на земле. Это тот черный дух, который врывается к нам даже в минуту самых чистых и святых помышлений». В этих словах поставлена проблема искусства. Если так могущественно зло и если в мире оно проникает в святые помышления и даже во вдохновение, то как тяжка и страшна ответственность художника, гений которого может незаметно для него самого стать орудием антихриста! В этой повести видны уже начала будущего религиозного мировоззрения Гоголя, согласно которому психика человека — единственный путь проникновения в мир злого начала. Овладевая душами, антихрист воплощается в людях.
Позже, оценивая в «Авторской исповеди» свой творческий путь, Гоголь делил его на две части, между которыми лежало знакомство с Пушкиным.
Первую его часть он относил к «веселой молодости». В эти годы он «сочинял, вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего и кому какая от этого выйдет польза». «Может быть, — писал Гоголь, — с летами и с потребностью развлекать себя, веселость эта исчезнула бы, а с нею вместе и мое писательство. Но Пушкин заставил меня взглянуть на дело серьезно». Он похвалил способность Гоголя «угадывать человека» и посоветовал ему приняться за большое сочинение. Гоголь «задумался серьезно» и решил, что нужно смеяться не даром, а над тем, что «действительно достойно осмеяния всеобщего».
