Несмотря на то что такая работа продолжалась уже не один месяц, нельзя было равнодушно смотреть, как стреловидная железная птица сначала опускается с неба или на форсаже устремляется к «трамплину» на носу авианосца и, промчавшись 80 метров по палубе, взмывает в голубую высь. Еще более красочной картиной были ночные полеты. За два месяца такой работы более сотни Сушек и МиГов осуществили 500 посадок и взлетов на стальную палубу. Мы уже по «почерку» знали, как садится пилот-легенда, пионер палубной авиации заслуженный летчик-испытатель Виктор Пугачев, командир авиадивизии полковник Иван Бахонко, командир эскадрильи Константин Кочкарев, летчики Ярослав Чибир, Игорь Кожин, Виктор Дубовой и другие.
В такие моменты особенно остро испытываешь гордость за первый у нашей Родины авианосец, служить на котором не только было престижно, но и считалось за честь: отбор офицеров и мичманов проводился на конкурсной основе, а все воинские звания по должности на ступень выше. Первым командиром «Кузнецова» стал капитан 1‑го ранга Виктор Павлович Ярыгин. На этом плавучем авиагородке, способном нести на себе смешанную авиадивизию, включая вертолетный полк, у меня была должность помощника командира ТАВКР по живучести. Другими словами, отвечал за то, чтобы громадный корабль длиной 302, шириной 70 метров и водоизмещением более 55 000 тонн, населенный 6000 моряков и летчиков, в самых критических ситуациях оставался на плаву.
…Киев молчал. Из Заполярья тем временем пришла радиодепеша о том, что в Крым вылетел первый заместитель командующего Северным флотом вице-адмирал Юрий Устименко. В Севастопольскую бухту нас не пускали после того, как ТАКР «Адмирал Горшков» под напором шквального ветра чуть не разворотил своей мощной кормой всю причальную стенку. Долгожданный гость прибыл на авианосец катером. Несмотря на поздний час, был сыгран большой сбор. Поздоровавшись с экипажем, вице-адмирал с украинской фамилией и украинскими корнями, что тогда, замечу, даже не вызывало у офицеров ТАКВРа никаких раздумий, распорядился распустить моряков, а командиру приказал немедленно сниматься с якоря. Ярыгин начал было объяснить, что две трети офицеров и мичманов, а также сдаточная команда остались на берегу и прибудут катерами завтра утром.
– Ничего, и без них справимся, – решительно заявил рыжий гость. И добавил: – Они нас на поезде обгонят. Выходим немедленно…
– А как же самолеты, которые остались в Саках? – заволновался замполит Иванов.
– Сами прилетят в Сафоново, – успокоил Устименко. По решительному тону гостя можно было сделать вывод, что он получил приказ увести «собственность Украины» на Север не только от командующего Северным флотом Ф. Громова, но и самого главкома ВМФ В. Чернавина. А может, и самого министра обороны. Значит, Москва дала «добро».
Словом, офицеры управления авианесущего крейсера почувствовали себя участниками необъявленной размолвки между двумя вчера еще взаимозависимыми столицами. В 23.40, не подавая никаких сигналов, авианосец в кромешной темноте покинул Севастопольский рейд и взял курс на Босфор. Когда берег оказался далеко, за кормой включили ходовые огни.
К турецкому проливу шли 30‑узловым ходом. На рассвете показались предместья Стамбула, а затем и его знаменитый мост через Босфор, на подходе к которому к нам пристроился тихоходный буксир-спасатель с советским военно-морским флагом. Заявки турецким властям на проход проливной зоны, которые, согласно Конвенции о режиме черноморских проливов, заключенной в швейцарском местечке Монтре в 1936 году, наше консульство в Стамбуле не подавало. Об этом, конечно, Устименко знал, как знал, что нет в этой конвенции и статей, категорически запрещающих проход без заявок. Он приказал сбавить ход до 20 узлов и идти с такой скоростью.
В это время я находился в центральном командном пункте, расположенном на десять этажей ниже ходового мостика. Но три десятка наружных телекамер давали полную картину происходящего вокруг «Кузнецова». Громада авианосца, почти впритык с берегами, как между Сциллой и Харибдой, прошла под мостом и устремилась в Мраморное море.
