Лайнер прошел докование и был уведен из Севастополя в Германию для полного восстановления. Однако дело почему-то не заладилось, и до сих пор «Юнайтед Стейс» стоит у причала в Филадельфии.
Бегство – такое определение, пожалуй, наиболее точно отражает обстановку, которая вынудила командование Военно-морского флота России, мягко выражаясь, тайком увести ТАВКР «Адмирал Кузнецов», находившийся на государственных испытаниях под Феодосией, а попросту говоря, приказать командиру авианосца бежать в Заполярье от ставших негостеприимными украинских берегов. Это было непростое и по международным меркам скандальное решение, продиктованное смутным временем, охватившим сухопутные войска, военно-воздушные силы и военный флот некогда могучего Советского Союза. Распадалась огромная страна, бывшие союзные республики лихорадочно делили боевую технику, объявляли своей собственностью воздушные армии, военно-морские базы, полигоны, делили самолеты, ракетные комплексы, корабли… О том, как уходил из Севастополя российский авианосец, и рассказывает участник тех событий.
– Как сейчас, помню ажиотаж того осеннего дня, когда на «Кузнецове», по возвращении из полигона, где летчики палубной авиации в ходе летно-конструкторских и государственных испытаний отрабатывали взлеты и посадки на авианосец, получили телеграмму президента Украины Кравчука. В ней объявлялось, что корабль является собственностью Украины, что до принятия правительственного решения он должен оставаться на Севастопольском рейде. Разбившись группами по каютам, офицеры, да и просто матросы, гадали, как на это отреагируют президент России Б. Ельцин, главком ВМФ В. Чернавин, командующий Северным флотом Ф. Громов.
– Я никак не могу взять в толк: зачем Украине с ее закрытым Черным морем корабль, предназначенный для океанской службы? Если уж так ей хочется иметь авианосец, то пусть «Варяг» достраивает или «Ульяновск», – недоумевал командир БЧ-5 капитан 1‑го ранга Андрей Утушкин. – Это чистейшей воды политиканство…
– Не без того, – соглашался с ним замполит капитан 1‑го ранга Владимир Иванов. – Только Россия ни за что не отдаст «Кузнецова».
Однако принятая незадолго до злополучной телеграммы декларация о независимости Украины уже разрушила, казалось бы, несокрушимое морское братство экипажа авианосца. Часть офицеров и мичманов, семьи которых находились в Севастополе, не скрывала своего желания служить под украинским «трезубцем», а потому откровенно радовались телеграмме. Мол, зачем на Севере гробить такой прекрасный корабль. Ему надо базироваться поближе к ремонтной базе. А она для авианосца имеется только в Николаеве.
В Заполярье действительно обслуживать «Кузнецова» было некому. Но у нас в Североморске остались семьи, потому как авианосец со дня закладки предназначался для Северного флота и комплектовался североморцами. Мы, естественно, рвались в Заполярье – домой. И таких было большинство. В их числе оказался и я. А главное – мы во что бы то ни стало хотели вернуть авианосец России.
– Подумаешь, будем стоять не на теплом Севастопольском рейде, а на Североморском, – горячился мой сосед по каюте капитан 3‑го ранга Павел Сторчак. В Североморске у него осталась жена-красавица Елена и дочь, по которым он очень скучал и с которыми почти ежедневно переговаривался по телефону космической связи. Телефон этот, кстати, очень хорошая штука. За сутки записываешься, и тебе на пять минут корабельные связисты дают возможность поговорить с теми, кого ты хотел услышать.
Несмотря на полученный из Киева запрет, мы на рассвете все же покинули рейд и прибыли в район Феодосийского полигона для отработки посадок и взлетов палубных самолетов, летчики которых обычно ночевали на берегу. Испытания осуществлялись в динамике. Авианосец шел заданным курсом, к нему приближались взлетевшие с аэродрома в Саках палубные истребители Су-33к и МиГ-29к, гасили скорость, точно нацеливались на срез кормы «Кузнецова» и, ухватившись специальным крюком за аэрофинишер, с ревом турбин садились на палубу, пробежав по ней всего несколько десятков метров.
