11/22/63 полностью

— Какая именно у вас книжка? Не заставляйте меня проверять карточный каталог.

— О, «Отчет Чепмена».

— Ну, тогда отошлите ее как можно скорее, хорошо? У нас здесь очередь на нее. Ирвинг Уоллес чрезвычайно популярен.

— Да, я обязательно вышлю.

— И мне очень жаль, что так случилось с вашим домом. Вы потеряли какие-то вещи?

— Все важное со мной.

— Поблагодарим за это Бога. А назад вы скоро ве...

Прозвучало «клац» такое громкое, что меня будто в ухо ужалило, а потом загудела открытая линия. Я положил трубку на место. Скоро ли я вернусь назад? Я не видел необходимости в том, чтобы перезванивать и отвечать на этот вопрос. Но теперь я буду более осторожным с прошлым, так как оно не только чувствует агентов-преобразователей, но и имеет зубы.

Утром я первым делом отослал в Нокомысскую библиотеку «Отчет Чепмена».

А потом поехал в Даллас.

8

Через три дня я уже сидел на скамейке на Дили-плазе и смотрел на кирпичный куб Техасского хранилища школьных учебников. В конце дня стояла невыносимая жара. Я приспустил галстук (если у вас в 1960-м не было на шее галстука, даже в знойные дни, это вызывало к вам ненужное внимание) и расстегнул верхнюю пуговицу простой белой рубашки, но это не очень помогало. Как и скупая тень вяза, который рос за моей скамейкой.

Когда я заселялся в отель «Адольфус» на Комерс-стрит, мне был предложен выбор: с кондиционером или без кондиционера. Я заплатил дополнительные пять баксов за комнату, где наоконный аппарат гарантированно понижал температуру до семидесяти восьми[326], и если бы в моей голове был мозг, я бы сейчас пошел туда, а не ждал, когда шлепнусь здесь от солнечного удара. Возможно, посвежеет с наступлением ночи. Пусть хоть немного.

Но этот кирпичный куб не отпускал моих глаз, а его окна — особенно одно, угловое, правое, на шестом этаже, — казалось, изучают меня. От этого здания явно исходила какая-то угроза. Вы — если там, в самом деле, есть какой-то вы — можете с этого смеяться, называя это не чем иным, как эффектом, рожденным моим уникальным знанием будущего, тем не менее, это не объясняет того, что на самом деле удерживало меня на той скамейке, не смотря на убийственную жару. А удерживало меня чувство, что я уже видел это здание раньше.

Оно напомнило мне литейку Киченера в Дерри.

Книгохранилище не было руиной, но оно дышало тем же самым чувством осознанной угрозы. Я вспомнил, как подошел к той увязшей в землю, черной от сажи дымовой трубе, что лежала среди сорняка, словно гигантская доисторическая змея, которая задремала на солнце. Припомнил, как заглянул в ее темное жерло, такое большое, что я мог бы прямо туда войти. И еще я припомнил ощущение того, что там есть что-то внутри. Что-то живое. Что-то, что желает, что бы я туда вошел. Зашел в гости. Возможно, на долгий, долгий срок.

Заходи,  — шептало окно на шестом этаже. — Рассмотри все здесь. Здесь сейчас пусто, те несколько человек, которые работали летом, уже ушли домой, но если ты обойдешь дом вокруг к грузовой платформе при железнодорожном пути, там ты найдешь открытую дверь, я знаю. Наконец, что здесь такого, чтобы его охранять? Ничего, кроме школьных учебников, да даже те ученики, для которых они предназначены, не очень их желают. Как тебе самому об этом хорошо известно, Джейк. Заходи. Поднимайся на шестой этаж. В твое время здесь музей, люди приезжают со всего мира, и кое-кто из них все еще плачет за тем мужчиной, который был застрелен, и за всем тем, что он мог бы сделать, но сейчас 1960 год, Кеннеди все еще простой сенатор, а Джейка Эппинга не существует. Только Джордж Эмберсон существует, мужчина с короткой стрижкой, в пропотевшей рубашке и распущенном галстуке. Человек своего времени, так бы сказать. Заходи, поднимайся. Или ты боишься призраков? Как ты их можешь бояться, когда того преступления еще не случилось?