Именно это я и сделал в июле 1960. Меня все больше беспокоил Эдуардо Гутьерэс. Сам по себе мелкий тип, но следует учитывать его вероятные связи с мафией…и тот блеск в его глазах, когда он платил мне выигрыш на лошадиных бегах, который мне теперь казался по-идиотски чрезмерным. Зачем я его подстроил, когда мне еще так далеко до банкротства? Не из жадности; думаю, это было больше похоже на реакцию хорошего отбивающего, когда ему летит безумно крученый мяч. В некоторых случаях просто невозможно удержаться от того, чтобы не выбить его за забор. Я «свинганул», как любил высказываться в своих цветистых радиокоментарях Лео «Губа» Дьюрошер[320], а теперь об этом жалел.
Я сознательно проиграл две последних ставки у Гутьерэса, из всех моих сил стараясь выглядеть придурком, обычным игроком, которому один раз посчастливилось, а теперь фортуна вновь повернулась к нему задом, тем не менее спинное чувство подсказывало мне, что мое актерство малоубедительно. Спинному чувству не понравилось, когда Гутьерэс начал поздравлять меня: «О, глядите-ка! Вот и мой янки из Янкиленда». Не просто янки, а
Предположим, он приставит какого-то из своих друзей, любителей покера, чтобы тот проследил за мной от Тампы до Сансет Пойнта? А возможно ли, чтобы он отправил кого-то из других своих друзей по покеру — или парочку мускулистых парней, которые стремятся вылезти из-под какого-нибудь долгового пресса, которым может их давить этот аллигатор-ростовщик Гутьерэс — на деликатную спасательную операцию по доставанию того, что еще осталось от тех десяти тысяч? Мой головной мозг уверял, что это никчемный сюжетный ход из тех, что показывают в идиотских шоу на подобие «77 Сансет Стрип»[321], но позвоночник утверждал кое-что другое. Позвоночник мне говорил, что человечек с редеющими волосами вполне способен дать зеленый свет вламыванию в дом и приказать своим друзьям избить меня в говно, если я буду оказывать сопротивление. Мне не импонировало оказаться побитым и не импонировало быть ограбленным. Больше всего я не желал рисковать тем, что в руки связанного с мафией букмекера могут попасть мои бумаги. Мысль о бегстве с зажатым между ногами хвостом мне тоже не нравилась, но, черт побери, рано или поздно я все равно должен был прокладывать себе путь в Техас, и почему не сделать это пораньше? Кроме того, осторожность — главная составляющая отваги. Я запомнил это, еще сидя на коленях у матери.
Итак, после одной почти полностью бессонной ночи в июле, когда сонарные попискивания спинного мозга звучали особенно громко, я упаковал свое имущество (сейф с моими мемуарами и денежной наличностью я спрятал под запасным колесом в багажнике «Санлайнера»), оставил записку и последний чек хозяину дома и взял курс по шоссе №19 на север. Первую ночь в дороге я провел в маленьком автокемпинге в Де-Фьюниак Спрингс[322]. В сетках зияли дыры, и пока я не выключил единственную в моей комнате лампочку (она, голая, свисала с потолка на длинном проводе), меня обседали москиты величиной с самолеты-истребители.
Но, тем не менее, спал я, как грудной ребенок. Никаких кошмаров, попискивание моего внутреннего радара сошло на нет. И этого мне было уже достаточно.
Первого августа я прибыл в Галфпорт в Луизиане, правда, первый заезд «Ред Топ» на окраине города, возле которого я остановился, отказался меня принять. Клерк этого заведения объяснил мне, что у них комнаты только для негров, и посоветовал отель «Южная гостеприимность», который он назвал «самым лу'шим в Ха'фпо'те». Может, и так, но, в общем, думаю, мне было бы приятнее в «Красном Топе». Слайд-гитарист, чья игра доносилась из соседнего гриль-бара, там звучал суперово.
6
Новый Орлеан не лежал передо мною на прямом пути к Большому Д, но с утихшим позвоночным сонаром в душе моей открылось туристическое расположение духа…хотя не Французский квартал, не пароходный причал на Бьенвиль-стрит и не Vieux Carre[323] мне хотелось посетить.
У уличного торговца я купил карту и по ней нашел дорогу к единственному объекту, который интересовал меня. Я оставил машину на стоянке и после пятиминутной прогулки оказался перед фасадом дома №4905 на Магазин-стрит, где будут жить Ли и Марина Освальд со своей дочкой Джун в последнюю весну и лето жизни Джона Кеннеди. Это был облезлый дом — хотя еще не совсем руины — с заросшим двором за железным заборчиком высотой по пояс. Краска его нижнего этажа, когда-то белая, теперь облупилась до желтизны цвета мочи. Верхний этаж оставался некрашеным серым дощатым сараем. Разбитое окно там было заслонено картоном с надписью: ПО ВОПРОСАМ АРЕНДЫ ЗВОНИТЕ MU3-4192. На этом крыльце с ржавыми перилами в сентябрьских сумерках 1963 года будет сидеть в одних лишь трусах Ли Освальд и, потихоньку шепча: «Пух! Пух! Пух!», будет целиться в прохожих, щелкая курком той незаряженной винтовки, которой случится стать самой знаменитой в американской истории.
